– Думаю, именно из-за Фальстафа я разлюбил Барда.

– Что-что? – переспросил Манмут по кабелю.

Он был очень занят – вел умирающую лодку, дающую жалкие восемь узлов, ко все еще не видимому берегу, пытался удержать контроль за ее сохранившимися функциями, высматривал через перископный буй вражеские колесницы и мрачно думал, как маловероятно обоим моравекам уцелеть. Орфу молчал в темном затопленном трюме два с лишним часа. И теперь вот.

– Так что насчет Фальстафа? – спросил Манмут.

– Я просто сказал, что он заставил меня отвернуться от Шекспира и увлечься Прустом, – ответил Орфу.

– Мне казалось, что Фальстаф должен тебе нравиться, – сказал Манмут. – Он такой забавный.

– Я действительно любил Фальстафа, – сказал Орфу. – Даже воображал себя им. Хотел быть им. Какое-то время я думал, что похож на Фальстафа внешне!

Манмут попытался себе это представить и не смог. Он вернулся к функциям подлодки и перископу.

– И отчего твои взгляды изменились? – спросил он.

– Помнишь сцену в пьесе «Генрих Четвертый, часть первая», где Фальстаф находит на поле боя тело Генри Перси – Готспера?

– Да, – сказал Манмут.

Перископ и радар подтверждали: небо чисто от колесниц. Ночью Манмуту пришлось отключить неисправный реактор, в аккумуляторах осталось четыре процента заряда. Лодка шла теперь со скоростью шесть узлов, и мощность продолжала падать. Манмут понимал, что скоро должен будет вновь поднять «Смуглую леди» к поверхности. При каждом всплытии он заполнял свою нишу марсианским воздухом и дышал им до последнего, а весь корабельный кислород направлял Орфу. Не предполагалось, что лодка будет впускать внутрь европеанскую «атмосферу»; чтобы набрать марсианского воздуха, ему пришлось отключить десяток протоколов безопасности.

– Фальстаф пронзает Готсперу ногу, дабы убедиться, что тот мертв, – сказал Орфу, – а потом тащит убитого на спине, намереваясь приписать победу себе.

– Ну да, – сказал Манмут.

По данным MPS, они были в тридцати километрах от берега, но в перископ его Манмут не видел, а направлять радар на сушу не хотел. Он собирался продуть балластные резервуары и снова всплыть, но был готов экстренно погрузиться, если что-нибудь появится на радаре.

– «Главное достоинство храбрости – благоразумие, и именно оно спасло мне жизнь»[25], – процитировал он. – Все шекспировские комментаторы, которых я читал: Блум, Годдард, Бредли, Морганн, Хэзлитт и даже Эмерсон, – говорят, что Фальстаф, возможно, величайший из созданных Шекспиром персонажей.

– Да. – Орфу замолчал, дожидаясь, когда закончится продувка балластных резервуаров и лодка перестанет грохотать и трястись. Когда наступила тишина, нарушаемая лишь плеском волн, он продолжил: – Но я нахожу его омерзительным.

– Омерзительным?

Лодка вырвалась на поверхность. Только-только рассвело, и солнце – куда больше яркой звезды, под которой рос на Европе Манмут, – еще не до конца вышло из-за горизонта. Манмут открыл клапаны и вдохнул свежий соленый воздух.

– «Чем он проявил себя, кроме обмана и подлости? Какие у него достоинства? – Никаких. Какие недостатки? – Все решительно», – сказал Орфу.

– Но принц Хэл говорил это в шутку.

Манмут решился идти в надводном положении. Это было гораздо опаснее – пока они шли под водой, радар засекал летающую колесницу каждые час или два, – но на поверхности они могли делать восемь узлов и на дольше растянуть заряд аккумуляторов.

– Разве? – переспросил Орфу. – В пьесе «Генрих Четвертый, часть вторая» он отрекается от старого бахвала.

– И Фальстаф из-за этого умирает, – сказал Манмут, вдыхая чистый воздух и думая про Орфу в темном затопленном трюме, о том, что тот связан с жизнью лишь кислородным шлангом и кабелем связи. Уже первое всплытие показало, что ионийца не вытащить наружу, пока они не достигнут суши. – «Король разбил ему сердце», – сказал он, цитируя миссис Куикли.

– Я решил, что негодяй получил по заслугам, – возразил Орфу. – Когда его отправили за рекрутами для войны с Перси, он за взятки отпустил всех стоящих молодчиков и набрал один сброд. Тех, кого назвал «пушечным мясом».

«Смуглая леди», ускорив ход, рассекала невысокие волны. Манмут по-прежнему следил за радаром, сонаром и перископом.

– Все говорят, что Фальстаф как персонаж куда интереснее принца Хэла, – сказал он. – Смешной, реалистичный, антивоенный, остроумный. Хэзлитт писал, что «счастье свободы, обретенной в юморе, и есть сущность Фальстафа».

– Да, – сказал Орфу. – Однако что это за свобода? Высмеивать все и вся? Воровать и трусить?

– Сэр Джон был рыцарем, – сказал Манмут и внезапно задумался, что все это говорит Орфу – насмешливый комментатор причуд моравекского бытия. – Ты говоришь скорее как Корос Третий.

Орфу зарокотал:

– Мне никогда не стать воином.

– Был ли воином Корос? Думаешь ли ты, что он убивал моравеков в миссии к Поясу астероидов? – полюбопытствовал Манмут.

– Мы никогда не узнаем, что произошло в Поясе астероидов, – ответил Орфу. – Вряд ли Корос стремился к убийству больше любого из нас, миролюбивых моравеков. Однако его учили лидерству и чувству долга – тому, что Фальстаф высмеивал даже в своем любимом принце Хэле.

– И ты считаешь, что нас сюда привел долг, – сказал Манмут.

На юге различалась дымка.

– Что-то в этом роде.

– И ты считаешь, что тебе потребуется быть больше Готспером, нежели Фальстафом?

Орфу с Ио снова зарокотал:

– Быть может, поздно об этом думать. Поздновато для таких мыслей. «Я долго время проводил без пользы, зато и время провело меня»[26].

– Это не Фальстаф.

– «Ричард Второй», – донесся голос из трюма.

– И ты считаешь себя слишком старым для того, что ждет впереди? – спросил Манмут, сам гадая, что ждет их впереди.

– Ну, я чувствую себя немного староватым, безглазым, безногим, безруким, беззубым и беспанцирным, – сказал иониец.

– Зубов у тебя отродясь не было, – ответил Манмут.

Миссия Короса заключалась в том, чтобы провести разведку в районе вулкана Олимп и доставить Устройство из трюма подлодки как можно ближе к вершине. Однако «Смуглая леди» при смерти, и Орфу, возможно, тоже умирает. Даже если они дотянут до берега и Орфу выживет, иониец не сможет ни видеть, ни передвигаться, ни позаботиться о себе. Как Манмуту доставить Устройство через три тысячи километров суши, да еще чтобы их с Орфу не обнаружили и не уничтожили люди на колесницах?

«Об этом будешь думать, когда доведешь „Леди“ до берега и вытащишь Орфу из трюма, – сказал он себе. – Незачем забегать вперед». В голубом небе не было ничего угрожающего, но Манмут чувствовал себя как на ладони. Орфу он сказал:

– Есть ли у твоего друга Пруста какой-нибудь совет?

Орфу с рокотом прочистил горло:

– Ты не убедишь меня, что это Пруст, – сказал Манмут.

Дымка на юге рассеивалась.

– Нет, – сказал Орфу. – Это «Улисс» Теннисона.

– Кто такой Улисс?

– Одиссей.

– Кто такой Одиссей?

Ответом ему было потрясенное молчание. Наконец Орфу сказал:

– Ах, мой друг, такой пробел в твоем превосходном образовании необходимо устранить. Нам лучше как можно больше знать о…

– Погоди-ка, – сказал Манмут. И через минуту повторил: – Погоди-ка.

– В чем дело?

– Земля. Я вижу землю.

– Что-нибудь еще? Какие-то подробности?

– Сейчас настрою увеличение.

Орфу ждал, потом не выдержал:

– Ну?

– Каменные лица, – сказал Манмут. – Я вижу каменные лица – в основном на вершине береговых обрывов. Тянутся на восток за горизонт.

– Только на восток? А на запад?

– Туда – нет. Головы кончаются как раз передо мной. И я вижу движение. Сотни людей – или кто они там – суетятся на береговых обрывах и внизу, на пляже.

– Нам лучше погрузиться, – сказал Орфу. – Дождемся темноты и тогда подойдем к берегу. Найдем океанскую пещеру, куда ты сможешь провести «Леди» невидимо…

– Поздно. Жизнеобеспечение и двигатели не протянут больше сорока минут. К тому же эти существа перестали тащить каменные головы на запад и бегут к берегу. Сотнями. Нас заметили.