Они прошли по зеленым шарам Золотых Ворот, по застывшим эскалаторам и по трубам зеленого стекла, соединяющим гигантские тросы, на которых держался мост далеко внизу. Одиссей шел вместе с ними.

– Ты правда Одиссей из туринской драмы? – спросила Ханна.

– Я не видел туринских драм, – ответил он.

Ада про себя отметила, что человек, назвавшийся Одиссеем, ничего не подтвердил и не опроверг, просто ушел от вопроса.

– Как ты сюда попал? – спросил Харман. – И откуда?

– Сложно ответить, – сказал Одиссей. – Я уже некоторое время странствовал, пытаясь вернуться домой. Здесь лишь остановка в пути, место отдыха, и через несколько недель я двинусь дальше. Если не возражаете, я бы предпочел поведать свою историю позже. Например, сегодня за ужином. Надеюсь, Сейви-ур поможет мне самому в этом разобраться.

Он говорил на общем английском как на неродном, и Аду это удивляло – она никогда прежде не слышала акцента. В ее мире, охваченном сетью факсов, не было даже региональных говоров. Все жили везде – и нигде.

Все шестеро вышли на вершину башни, куда Сейви прежде посадила соньер. Солнце как раз тронуло два острых пика, между которыми висел огромный мост. С запада дул сильный холодный ветер. Они встали у перил на краю платформы и глянули на покатую зеленую седловину с террасированными руинами восемью сотнями футов ниже.

– Прошлый раз, когда я была в Золотых Воротах, три недели назад, – начала Сейви, – Одиссей лежал в одном из криотемпоральных саркофагов, где я обычно сплю. Собственно, его появление – и то, что оно означает, – побудило меня связаться с вами. Потому я оставила знаки на скале в Сухой долине.

Ада, Харман, Ханна и Даэман уставилась на старуху, ожидая объяснений, но та не прибавила ни слова. Тогда все четверо повернулись к Одиссею.

– Что у нас на обед? – спросил тот.

– Все то же, – ответила Сейви.

Бородач покачал головой.

– Нет. – Он толстым коротким пальцем указал сперва на Хармана, затем на Даэмана. – Вы двое. До заката еще час. Хорошее время для охоты. Идете со мной?

– Нет! – сказал Даэман.

– Да, – ответил Харман.

– Я тоже хочу, – вмешалась Ада, сама удивляясь настойчивости своего тона. – Пожалуйста.

Одиссей долгое мгновение смотрел на нее.

– Хорошо, – сказал он наконец.

– Мне бы следовало отправиться с вами, – неуверенно проговорила Сейви.

– Я умею управлять твоей машиной. – Одиссей кивнул в сторону соньера.

– Знаю, но… – Сейви тронула черное оружие у себя на поясе.

– В этом нет нужды. Я ищу пропитания, а не войны. Войниксов внизу не будет.

Сейви все еще смотрела с сомнением.

Одиссей глянул на Аду и Хармана.

– Подождите здесь. Я только возьму щит и копье.

Харман рассмеялся, но тут же осекся, поняв, что это не шутка.

Одиссей и в самом деле умел управлять соньером. Они поднялись с вершины башни, сделали круг над высокой седловиной, где развалины в лучах заходящего солнца отбрасывали причудливые тени, и резко устремились в долину.

– Я думал, ты собирался охотиться под мостом, – сказал Харман, перекрывая свист ветра.

Одиссей покачал головой. Ада подумала, что его седые волосы ниспадают на шею подобно кудрявой гриве.

– Там только ягуары, бурундуки и привидения, – сказал Одиссей. – Дичь на равнине. И я хочу добыть определенную дичь.

Они на высокой скорости вылетели из устья каньона и понеслись над равниной, испещренной редкими саговниками и древовидными папоротниками. Солнце еще не скрылось за горной грядой, и по долине пролегли длинные тени. Внизу появилось стадо – большие травоядные животные, которых Ада не сумела определить, с бурыми шкурами и белыми полосками на заду. Они напоминали антилоп, но были раза в три больше; их морды на длинных гибких шеях заканчивались как будто розовыми шлангами. Когда соньер беззвучно пронесся над стадом, ни одно из животных даже не подняло голову.

– Что это? – спросил Харман.

– Съедобные, – ответил Одиссей.

Он сделал вираж и приземлился за кустовидными папоротниками футах в тридцати с подветренной стороны от стада. Солнце клонилось к закату.

Кроме пары нелепо длинных копий (каждое было длиной почти с соньер, так что древки выдавались далеко за пузырь силового поля и корму машины), Одиссей захватил с собой круглый щит из хитро обработанной бронзы, в несколько слоев обтянутый бычьими шкурами. Еще у него был короткий меч в ножнах и нож за поясом. Аде, которая смотрела туринскую драму куда чаще, чем призналась Харману, было не по себе от столкновения человека из фантастической Трои с ее миром, пусть и диким здешним вариантом этого мира. Она вылезла из диска и двинулась было за мужчинами.

– Нет! – рявкнул Одиссей. – Ты останешься в машине.

– И не подумаю, – ответила Ада.

Одиссей вздохнул и зашептал:

– Ждите оба здесь, за кустами. Не шевелитесь. Если кто-нибудь приблизится, лезьте в машину и активируйте силовое поле.

– Я не умею, – прошептал Харман.

– Я оставил ИИ включенным, – ответил Одиссей. – Просто ложитесь и скажите: «Включить силовое поле».

Он медленно и бесшумно двинулся к стаду, зажав в руках по копью. Ада слышала, как животные жуют и чавкают, как срывают зубами траву, ощущала их запах. Они не бросились бежать при появлении человека, а когда животные на краю стада наконец подняли голову, Одиссей был уже в сорока футах от них. Он остановился, положил на землю щит и одно копье.

Животные перестали жевать и чутко, но без опаски глядели на странное двуногое.

Могучее тело Одиссея спружинило, выгнулось и резко расправилось. Копье полетело ровно и прямо, ударив ближайшего зверя выше груди и почти насквозь пробив его длинную толстую шею. Животное завертелось, сдавленно захрипело и рухнуло.

Остальные травоядные всхрапнули, заблеяли и с топотом кинулись прочь. Ада никогда не видела, чтобы животные бежали вот так, зигзагами; ноги с необычными суставами позволяли им молниеносно менять направление. Очень быстро все стадо исчезло из пределов видимости.

Одиссей встал на одно колено перед мертвым животным и вытащил из-за пояса короткий кривой нож. Несколькими точными быстрыми ударами он вскрыл брюшную полость, извлек внутренности, бросил на траву (кроме печени, которую положил на расстеленный рядом пластиковый пакет), затем надсек кожу на одном бедре, отрезал большой шмат красного мяса и тоже положил на пакет. После этого Одиссей перерезал мертвому животному горло, слил кровь на землю и аккуратно, чтобы не сломать, вытащил копье. Древко и бронзовый наконечник он тщательно вытер о траву.

Ада за кустами ощутила дурноту и решила сесть, чтобы не упасть в обморок. Она никогда не видела, чтобы человек убивал животное, а тем более потрошил и частично свежевал. Это было так ужасно… умело. Она стыдилась своей реакции, но не хотела потерять сознания, поэтому опустила голову между колен и стала ждать, когда исчезнут черные точки перед глазами.

Харман встревоженно тронул ее за плечо, но Ада отмахнулась, и он пошел к туше.

– Стой там, – крикнул Одиссей.

Харман растерянно остановился.

– Они убежали. Тебе разве не нужна помощь, чтобы нести…

Одиссей выставил ладонь, приказывая ему оставаться на месте.

– Это приманка. А вот… Не шевелись.

Ада и Харман посмотрели на запад. Два черно-бело-красных двуногих приближались на огромной скорости, быстрее даже, чем убегали травоядные. У Ады перехватило дыхание. Харман застыл.

Твари бежали к окровавленной туше и стоящему на коленях Одиссею со скоростью шестьдесят миль в час, потом внезапно затормозили, подняв облако пыли. Ада видела теперь, что это те птицы, которых они различили с борта соньера (Ужасные птицы, назвала их Сейви). Однако с высоты они выглядели комичными страусами, шагающими неловко, по-цыплячьи. Вблизи они были и впрямь ужасны.

Две Ужасные птицы остановились в пяти шагах от туши и смотрели теперь на Одиссея. Каждая была в девять футов высотой, мускулистые тела покрывали короткие белые перья, чернели только рудиментарные крылья и мощные ноги, каждая толщиной с Адин торс. Хищно загнутые клювы в три с лишним фута длиной были обведены красным, словно их окунули в кровь, и управлялись могучими мышцами, которые выпирали под полудюжиной длинных красных перьев на голове. Злобные желтые глаза сидели в синих глазницах под ящеровидными надбровными дугами. Кроме клювов, у птиц были мощные когти – каждый длиной с человеческую руку до локтя – и еще более жуткие когти на сгибах зачаточных крыльев.

Ада сразу поняла: это не падальщики, а безжалостные хищники.

Одиссей встал, держа в обеих руках по копью. Ужасные птицы разом повернули голову и перемигнулись желтыми глазами; охотничья пара разделилась с хореографической точностью, готовясь атаковать Одиссея с двух сторон. На Аду повеяло смрадом. Она не сомневалась, что мощные бесперые ноги могут перенести Ужасных птиц весом по тонне каждая к их жертве – Одиссею – за один прыжок. Не менее очевидно было, что пара действует как идеальная команда убийц.

Одиссей не стал дожидаться атаки. Со смертоносной грацией он ровно, прямо и мощно метнул копье в мускулистую грудь левой Ужасной птицы и тут же развернулся ко второй. Первая птица издала пронзительный скрежещущий крик, от которого у Ады остановилось дыхание. Через секунду к нему присоединился рев Одиссея. Он прыгнул через тушу травоядного, перебросил копье из левой руки в правую и направил бронзовый наконечник в глаз второй Ужасной птицы.

Первая птица качнулась назад, вцепилась когтями в копье, торчащее у нее из груди, и переломила толстое дубовое древко. Вторая увернулась от копья, взметнув голову, как кобра. Застигнутая врасплох атакой мелкого и бесперого двуногого, она сделала два прыжка назад – по пять футов каждый – и ударила по копью когтями.

Одиссею пришлось отдергивать тяжелое копье после каждого неудачного выпада, чтобы древко не вырвали у него из рук. По-прежнему вопя, он попятился и, вроде бы споткнувшись о тушу травоядного, перекатился на бок.

Незадетая птица решила этим воспользоваться, подпрыгнула на шесть футов и, выставив когти, рухнула на человека сверху.

Одиссей успел встать на одно колено и упереть древко в землю за миг до того, как Ужасная птица навалилась на копье, всей тяжестью вгоняя бронзовый наконечник через мускулистую грудь себе в сердце. Одиссею пришлось еще раз перекатиться, чтобы убитая тварь не придавила его в падении.

– Берегись! – крикнул Харман и побежал к месту схватки.

Первая Ужасная птица – кровь по-прежнему хлестала из ее раны, обломок копья по-прежнему торчал из груди – наскочила на Одиссея со спины. Птица выбросила вперед шестифутовую шею, похожую на оперенную змею, и громадный клюв щелкнул там, где была бы голова Одиссея, если бы тот попятился. Вместо этого воин метнулся не назад, а вперед и снова перекатился, но на сей раз с пустыми руками. Ужасная птица промчалась мимо него и сразу повернулась, почти так же невозможно быстро, как травоядные с их диковинными суставами.

– Эй! – крикнул Харман и швырнул в исполинскую птицу камнем.

Ужасная птица вскинула голову, желтые глаза моргнули от такой наглости, и огромный хищник устремился на Хармана. Тот затормозил в грязи, чертыхнулся высоким голосом и побежал к кустам. Внезапно Харман понял, что не убежит от чудища. Он повернулся, расставил ноги и поднял кулаки, готовясь защищаться от Ужасной птицы голыми руками.

Ада огляделась, ища камень, палку, любое оружие. Поблизости ничего не обнаружилось, и она встала.

Одиссей вскинул щит и, используя тушу травоядного в качестве трамплина, вскочил Ужасной птице на спину, в прыжке вытаскивая из ножен короткий меч.

Птица по-прежнему бежала в сторону Хармана и Ады, только теперь ее шея вывернулась назад, а гигантский красный клюв долбил круглый щит Одиссея. При каждом ударе того отбрасывало назад, но он крепко сжимал ногами птичье тело в шести футах от земли и откидывался на спину, как трюкач-наездник в туринской драме. Тут Ужасная птица развернула голову, отыскала Хармана желтыми глазами, и Одиссей, метнувшись вперед, полоснул мечом по одетой белым оперением шее и разрезал яремную вену.

Он спрыгнул на ноги и подбежал к Харману. Ужасная птица рухнула и замерла в десяти шагах от людей. Кровь брызнула на пять футов вверх, затем алый фонтан уменьшился и затих: огромное сердце остановилось.

Запыхавшийся Одиссей, в крови травоядного и Ужасной птицы, в траве и грязи, по-прежнему с окровавленным мечом и щитом в руках, усмехнулся в бороду:

– Для ужина мне была нужна только одна, но мы приготовим вторую на потом.

Ада шагнула к Харману и тронула его за плечо. Тот не обернулся. Взгляд у него остекленел.

Одиссей подошел к ближайшей птице, отсек ей голову, сделал надрез на груди и принялся отделять кожу и перья легко, как другой помогал бы кому-нибудь снять пальто.

– Мне понадобятся еще пакеты, – сказал он Харману и Аде. – Они лежат в багажнике на корме соньера. Просто скажите: «Открыть багажник», и он откроется. Только скорей.

Харман уже шел к соньеру, но при этих словах замер.

– Скорей? Почему?

Одиссей тыльной стороной ладони стер с бороды кровь и сверкнул зубами:

– Эти птицы чуют кровь за десять лиг, а здесь на равнине сотни охотничьих пар.

Харман повернулся и побежал к соньеру за пакетами.

Ада заметила, что Сейви с Даэманом накачались вином еще до обеда.

Есть сели в стеклянной комнате, закрепленной на стене самой высокой опоры южной башни. Сейви разогрела готовую еду в обычном микроволновом пузыре, однако Ада смотрела как зачарованная – она никогда прежде не видела, чтобы человек готовил без посторонней помощи. Во время обеда отсутствие сервиторов в жилых помещениях Золотых Ворот было еще заметнее.

Снаружи, на широкой опорной стойке моста, Одиссей соорудил грубую конструкцию из камней и железа и жег в ней дрова, которые прихватил на равнине. Начался дождь, и Одиссей разжег пламя еще жарче, чтобы оно не погасло. Отблески плясали на ржавчине и облупившейся оранжевой краске башни.

Глядя сквозь прозрачную зеленую стену и прихлебывая джин, Харман спросил:

– Это какой-то алтарь его языческим богам?

– Нет, – ответила Сейви, – так он готовит еду.

Она поставила тарелки и миски на круглый стол, за которым ждали остальные.

– Позови его, будь любезен, – сказала она Харману. – Наша еда остынет, пока он жжет свою, а с гор надвигается гроза. Не стоит стоять в грозу на конструкции моста.

Наконец все сели, и Одиссей поставил деревянные тарелки с дымящимся мясом на отдельную стойку, чтобы остальным не пришлось смотреть на обугленные куски. Сейви пустила по кругу вино. Когда она наливала себе, Ада расслышала ее шепот: «Барух ата адонай элохейну мелех хаолам боре при агафен»[24].

– Что это значит? – тихо спросила Ада.

Все остальные смеялись над каким-то замечанием Даэмана и не обратили внимания на старухино бормотание. До сих пор Ада слышала другие языки только в туринской драме. Воины там говорили тарабарщиной, однако турины переводили каждое слово, так что каждый под пеленой понимал смысл, не слушая слов.

Сейви покачала головой: то ли сама не знала, то ли не желала объяснять.

– Я прошлась по всем уровням нашего моста и пузырей возле него, – возбужденно говорила Ханна. – Металл самого моста старый и ржавый, но… потрясающий. И еще в нижних помещениях есть странные металлические фигуры. Они просто стоят сами по себе, не как часть конструкций. Некоторые имеют форму людей.

Сейви издала лающий смешок. Она уже налила себе второй бокал, на сей раз без странного бормотания.

– Это статуи, – сказал Одиссей. – Скульптуры. Вы что, никогда их не видели?

Ханна медленно помотала головой. Хотя она потратила годы, чтобы научиться плавить и отливать металл, мысль делать что-то в форме людей или других существ ее ошеломила. Аде это тоже казалось очень странным.

– Они не знают искусства, – резко сказала Сейви Одиссею. – У них нет ни скульптуры, ни живописи, ни ремесел, ни фотографии, ни голографии, ни даже генетических манипуляций. Ни музыки, ни танца, ни балета, ни спорта, ни пения. Ни драмы, ни архитектуры, ни театра Кабуки, ни пьес Но, ничего. В них не больше позывов к творчеству, чем у… неоперившихся птенцов. Впрочем, беру свои слова назад. Даже птицы умеют петь и строить гнезда. Эти нынешние элои – безголосые кукушки, живущие в чужих домах и не платящие за кров даже песней. – Язык у старухи начинал заплетаться.

Одиссей смотрел на Ханну, Аду, Даэмана и Хармана, но нельзя было сказать, что выражает его взгляд. Все четверо тем временем таращились на Сейви, не понимая, что ее так рассердило.

– Но с другой стороны, – продолжала Сейви, глядя на Одиссея, – у них и литературы нет. И у вас тоже.

Одиссей улыбнулся старухе. Ада узнала эту улыбку – точно с такой же он вырезал кусок мяса из бока травоядного. Перед едой Одиссей вымылся, даже его седые кудри были чистые и расчесанные, но Ада по-прежнему мысленно видела кровь на его руках и бороде. Дело было не ее, но она подумала, что напрасно Сейви его поддразнивает.

– Что ж, человек дописьменный, познакомься с постписьменными людьми. – Сейви сделала широкий жест, словно представляя их друг другу, и подняла палец. – О, я забыла нашего друга Хармана! Он Бальзак и Шекспир нынешнего выводка людей старого образца. Он читает примерно на уровне шестилетнего ребенка Потерянной Эпохи. Не так ли, Харман-ур? Ты шевелишь губами, складывая буквы в слова?

– Да, – улыбнулся Харман. – Я шевелю губами, когда читаю. Я не знал, что есть другой способ. Мне потребовалось четыре с лишним Двадцатки, чтобы достичь этого уровня.

Как догадывалась Ада, ее девяностодевятилетний друг понял, что его оскорбили, но не обиделся – его интересовало лишь, что Сейви скажет дальше.

Ада прочистила горло.

– Как называлось то животное, которое ты… убил… сегодня? – весело и звонко спросила она Одиссея. – То первое, перед Ужасными птицами?

– Я думаю о них просто как о травоядных носошлепах, – сказал Одиссей. – Хочешь попробовать?

Он потянулся к стойке, взял деревянную тарелку с обугленным мясом и протянул Аде.

Та из вежливости выбрала самый маленький кусочек и вилкой переложила себе на тарелку.

– Я тоже попробую, – сказал Харман, и деревянная тарелка пошла по кругу.

Даэман и Ханна мрачно посмотрели на мясо, понюхали его, вежливо улыбнулись, однако брать не стали. Когда тарелка дошла до Сейви, та молча передала ее Одиссею.

Ада жевала самый маленький ломтик, какой только сумела отрезать. Это было потрясающе вкусно – вроде стейка, только сочнее и насыщеннее. Дым от костра придал мясу аромат, какого не бывало у еды из микроволновки. Она отрезала кусок побольше.

Одиссей ел с короткого острого ножа, который принес с собой, – резал мясо на тонкие полоски и кусал их с острия. Ада старалась не смотреть.

– Макраухения, – сказала Сейви (она ела салат и рис из микроволновки).

Ада подняла голову, думая, что старуха опять произносит странные ритуальные слова.

– Прошу прощения? – произнес Даэман.

– Макраухения. Так называется животное, которое наш греческий друг убил, а два наших друга теперь едят, как будто нет второго блюда. Они жили на этих южноамериканских равнинах пару миллионов лет, но вымерли до того, как в Южной Америке появились люди. Их возродили эрэнкашники в безумные годы после рубикона, до того как постлюди наложили запрет на беспорядочную реинтродукцию исчезнувших видов. Вернув макраухений, некоторые эрэнкашники решили, что разумно будет возродить и фороракосов.

– Форо… кого? – спросил Даэман.

– Фороракосов. Ужасных птиц. Доморощенные гении забыли, что эти птицы были главными хищниками Южной Америки на протяжении миллионов лет. По крайней мере, до прихода смилодонов из Северной Америки, когда уровень моря понизился и между материками возник сухопутный мост. Вы знали, что Панамский перешеек снова ушел под воду? Что материки опять разделились? – Старуха обвела их злыми пьяными глазами в спокойной уверенности, что никто из них понятия не имеет, о чем она говорит.

Харман отпил вина.

– Нужно ли нам знать, кто такие смилодоны?

Сейви пожала плечами:

– Просто охрененно большие кошки с охрененно большими саблезубыми зубами. Они бы ели Ужасных птиц на завтрак, а их когтями ковыряли в саблезубах. Придурки-эрэнкашники возродили саблезубых, но не здесь. В Индии. Кто-нибудь знает, где она находится… находилась? Должна была находиться? Постлюди оторвали бы ее нахрен от Азии и разбили на гребаный архипелаг, если бы Хан Хо Теп им не помешал.

Все смотрели на нее.

– Спасибо за напоминание, – сказал Одиссей со своим акцентом и подошел к стойке. – Следующее блюдо, Ужасная птица. – Он принес на стол большую деревянную тарелку. – Уже некоторое время хотел попробовать, но до сего дня не было времени на нее поохотиться. Кто еще хочет?

Все, кроме Даэмана и Сейви, вызвались попробовать. Разлили по бокалам еще один кувшин вина. Снаружи бушевала гроза, молнии сверкали, озаряя седловину и развалины далеко внизу, а также тучи и зубчатые пики по обе стороны.

Ада, Харман и Ханна съели по кусочку бледного птичьего мяса и обильно запили его водой и вином. Одиссей ел с ножа ломоть за ломтем.

– Похоже на… курятину, – сказала наконец Ада.

– Да, – подхватила Ханна. – Точно, на курятину.

– Курятину с необычным, насыщенным и горьковатым вкусом, – сказал Харман.

– Коршун, – сказал Одиссей. – Мне это напоминает коршуна. – Он откусил еще, прожевал и широко улыбнулся. – Когда я следующий раз буду готовить Ужасную птицу, я добавлю много соуса.

Пятеро молча ели разогретый в микроволновке рис, покуда Одиссей добавлял себе новые порции Ужасной птицы и макраухении, запивая их большим глотками вина. Пауза в разговоре могла бы показаться неловкой, если бы не гроза. Налетел ветер, молнии сверкали почти беспрерывно, озаряя мягко освещенную столовую белыми сполохами. Зеленый пузырь как будто даже немного раскачивался на ревущем ветру, и четверо гостей переглядывались с почти нескрываемой тревогой.

– Все в порядке, – сказала Сейви без прежней злости и не таким пьяным голосом, как будто выплеснула всю горечь в недавних резких словах. – Париглас не проводит электричество, мы надежно закреплены. Пока стоит мост, мы не упадем. Хотя… – она допила вино и невесело улыбнулась, – строили его в незапамятные времена, и я не могу ручаться, что он выстоит.

Когда гроза немного утихла, а Сейви подала кофе и чай, разогретые в странного вида стеклянных емкостях, Ханна сказала:

– Одиссей-ур, ты обещал рассказать, как сюда попал.

– Ты хочешь, чтобы я спел обо всех моих злоключениях с тех пор, как мы с товарищами разграбили священные высоты Пергама? – мягко спросил тот.

– Да, – ответила Ханна.

– Хорошо. Но прежде, полагаю, Сейви-ур должна обсудить с вами одно дело.

Они посмотрели на старуху.

– Мне нужна ваша помощь, – сказала Сейви. – Веками я старалась не показываться в вашем мире, войниксам и другим наблюдателям, желающим мне зла. Однако Одиссей здесь не без причины, и наши цели совпадают. Я спрашиваю, готовы ли вы взять его в какой-нибудь из ваших домов, чтобы он познакомился и побеседовал с вашими друзьями?

Ада, Харман, Даэман и Ханна обменялись взглядами.

– А почему он просто не факсует, куда хочет? – спросил Даэман.

Сейви мотнула головой:

– Одиссей, как и я, не может пользоваться факсами.

– Ерунда, – сказал Даэман. – Любой может…

Сейви вздохнула и вылила себе в бокал последние остатки вина.

– Мальчик мой, знаешь ли ты, что такое факс?

Даэман расхохотался:

– Конечно! Это способ попасть оттуда, где ты сейчас, туда, где хочешь быть.

– Но как это работает? – спросила Сейви.

Даэман затряс головой от старухиной непонятливости.

– Что значит «как»? Просто работает. Как сервиторы или водопровод. Заходишь в один факс-портал, выходишь из другого.

Харман поднял руку:

– Я думаю, Сейви-ур спрашивает, как работает машина, которая позволяет нам факсировать.

– Я тоже иногда об этом задумывалась, – сказала Ханна. – Я понимаю, как построить печь, способную расплавить металл. А вот как соорудить факс-портал, который пересылает человека из одного места в другое… напрямик?

Сейви рассмеялась:

– Этого и не происходит, милые дети. Ваши факс-порталы никуда вас не пересылают. Они вас уничтожают. Разрывают на атомы. И даже атомы они не пересылают, а хранят для следующего, кто факсирует в этот узел. Пользуясь факсами, вы не перемещаетесь. Вы умираете, и вас воссоздают в другом месте.

Одиссей пил вино и глядел на убывающую грозу. Объяснения Сейви явно его не заинтересовали. Все остальные смотрели на нее.

– Но… – начала Ада. – Это… Это…

– Безумие, – сказал Даэман.

Сейви улыбнулась:

– Да.

Харман прочистил горло и поставил на стол чашку с кофе.

– Если нас разрушают при каждом факсе, Сейви-ур, как получается, что мы всё помним, когда… прибываем… куда-то еще? – Он поднял правую руку. – Или вот этот маленький шрам. Я получил его семь лет назад, когда мне было девяносто два. Обычно такие мелочи убирают в лазарете, где мы бываем каждую Двадцатку…

Он умолк, словно и сам догадался.

– Да, – сказала Сейви. – Машинный разум факс-порталов помнит ваши мелкие изъяны, в точности как ваши воспоминания и клеточную структуру. Эта информация – информация, а не вы – пересылается между факс-узлами. Каждые двадцать лет ваши стареющие клетки обновляются – вы называете это «посетить лазарет». Но почему, по-вашему, вы исчезаете в сотый день рождения, Харман-ур? Почему перестаете обновляться, достигнув ста лет? И куда ты отправишься на следующий день рождения?

Харман промолчал, но ответил Даэман:

– На кольца, глупая женщина. На Пятой Двадцатке все мы возносимся на кольца.

– Чтобы превратиться в постлюдей. – Сейви только что не фыркнула. – Взойти на небеса и сесть одесную… кого-то.

– Д-да, – сказала Ханна, но скорее вопросительно.

– Нет, – ответила Сейви. – Не знаю, что происходит с вашими профилями, которые хранятся в логосфере до вашего сотого дня рождения, но точно знаю, что на кольца эти данные не пересылают. Возможно, их архивируют, но я подозреваю, что просто уничтожают.

Второй раз за день Ада была близка к обмороку. И все же она первая обрела дар речи:

– Почему вы с Одиссеем-ур не можете пользоваться факс-узлами, Сейви-ур? Или не хотите?

Не хотите, чтобы вас уничтожили, чтобы атомы вашего тела расчленили, как туши травоядного и Ужасной птицы, которых мы сегодня ели?

Она окунула пальцы в стакан с водой и смочила щеки.

– Одиссей не может факсировать, потому что в логосфере нет записи о нем, – тихо сказала Сейви. – Первая же его попытка станет последней.

– В логосфере? – переспросил Харман.

Сейви опять покачала головой:

– Это сложная тема. Чересчур сложная для старухи, перебравшей вина.

– Но ты объяснишь нам в скором времени? – настаивал Харман.

– Я покажу вам завтра, – ответила Сейви. – Прежде чем наши пути разойдутся.

Ада поймала взгляд Хармана; тот едва скрывал возбуждение.

– Но эта логосфера, чем бы она ни была, – спросила Ханна, – хранит твою запись? От факс-узлов? То есть ты могла бы факсировать?

Сейви печально улыбнулась:

– О да. Она помнит меня на протяжении более чем тысячи четырехсот лет с тех пор, когда я факсировала ежедневно. Логосфера ждет меня, словно невидимая Ужасная птица… и узнает меня в то мгновение, как я попытаюсь воспользоваться любым из ваших факс-порталов. Но и для меня эта попытка станет последней.

– Не понимаю, – сказала Ханна.

– Давайте отложим технические подробности на потом, – сказала Сейви. – Просто примите как факт, что мы с Одиссеем не можем пользоваться вашими ненаглядными факсами. И если бы я посетила ваше замечательное общество, прилетев на соньере, мне бы это стоило жизни.

– Почему? – удивился Харман. – В нашем мире нет насилия. Кроме как в туринской драме. И никто из нас не верит в ее реальность.

Он многозначительно глянул на Одиссея, однако тот не ответил ни словом, ни выражением лица.

Сейви допила последние капли вина.

– Просто поверьте, когда я говорю, что явиться в открытую для меня смерть. А также поверьте, что Одиссею необходимо пообщаться с людьми и что это очень важно. Если я отвезу вас назад на соньере, готов кто-нибудь из вас принять его у себя дома на несколько недель? На месяц?

– На три недели, – довольно грубо перебил ее Одиссей, как будто его разозлило, что о нем говорят в третьем лице. – И ни днем дольше.

– Хорошо, – сказала Сейви. – На три недели. Предложит ли кто-нибудь из вас гостеприимство чужому в чужом краю?

– Разве его не подстерегает та же опасность, что и тебя? – спросил Даэман.

– Одиссей-ур в силах о себе позаботиться, – ответила Сейви.

С минуту все четверо молчали, пытаясь осмыслить неожиданную просьбу и ее обстоятельства. Первым заговорил Харман:

– Я охотно принял бы Одиссея, но еще мне хотелось бы посетить место, где, по твоим словам, Сейви-ур, может находиться космический корабль. Моя цель – кольца. Как ты сама заметила, я приближаюсь к Последней Двадцатке, и времени у меня мало. Я бы лучше потратил это время на поиски осушенного моря, в котором, ты говорила, постлюди держали что-то, способное долететь до э- и п-кольца. Возможно, если бы ты показала, как управлять соньером…

Сейви потерла виски, словно у нее разболелась голова.

– Средиземный бассейн? Туда не долететь, Харман-ур.

– Это запрещено?

– Нет. Просто не долететь. И соньер, и прочие воздушные машины не работают над бассейном. – Сейви сделала паузу и оглядела сидящих. – Однако туда можно дойти или доехать. Столетиями я пыталась проникнуть в Средиземный бассейн, но безуспешно, однако дорогу показать сумею. Если кто-нибудь из вас согласится приютить Одиссея на три недели.

– Я хочу с вами, – решительно заявила Ада.

– И я, – сказал Даэман. – Хочу увидеть этот-как-его-бассейн.

Харман глянул на него с удивлением.

– К черту все, – сказал Даэман. – Я не трус. Готов поспорить, я здесь единственный, кого сожрал аллозавр.

– Пью за это, – изрек Одиссей и осушил бокал.

Сейви перевела взгляд на Ханну:

– Остаешься ты, милая.

– Я бы с радостью, – ответила девушка, – но я мало факсирую и редко бываю на приемах. Я живу с матерью, и она тоже нечасто собирает гостей.

– Боюсь, так не пойдет, – сказала Сейви. – Три недели – короткий срок, и надо начать с места, которое многие знают и где многие могут оставаться на недели. Ардис-Холл был бы идеален. – Она посмотрела на Аду.

– Откуда ты знаешь про Ардис-Холл, Сейви-ур? – спросила та. – И про то, как Харман читает, и про все остальное, если не можешь бывать среди нас или пользоваться факс-узлами?

– Я наблюдаю. Наблюдаю, жду и порой летаю в места, где могу с вами общаться.

– Горящий Человек, – сказала Ханна.

– И не только. – Сейви обвела сидящих глазами. – У вас усталый вид. Давайте я покажу вам ваши комнаты и вы ляжете баиньки? Завтра договорим. Тарелки можете оставить, я вымою.

Тарелки? Вымыть? Никому из них и в голову не приходила такая мысль. Ада огляделась и заново ощутила отсутствие сервиторов и войниксов.

Она хотела возразить, что спать еще рано, да и Одиссей не поведал свою историю. Потом глянула на своих спутников: у Ханны от усталости ввалились глаза, Даэман был пьян и клевал носом, на лице Хармана читался его возраст. Тут она поняла, что и сама без сил. День выдался тяжелый. Пора спать.

Одиссей остался за столом, а Сейви повела остальных по коридорам, озаряемым лишь далекими вспышками молний, потом по застекленному эскалатору, обвивающему башню Золотых Ворот, и по еще одному длинному коридору к спальням-пузырям на самом верху северной башни. Они не крепились к башне, только к стальному туннелю (южной стеной ему служил мост), и сами комнаты виноградной гроздью выдавались наружу.

Сейви указала Ханне на первую дверь в коридоре. Девушка боязливо замерла на пороге – в комнатушке прозрачным был даже пол. Ханна сделала шаг вперед – и тут же отпрыгнула в относительно прочный, застеленный ковром коридор.

– Здесь совершенно безопасно, – сказала Сейви.

– Ладно, – ответила Ханна и снова шагнула через порог.

Кровать стояла у дальней стены, а унитаз и душ, примыкающие к стене коридора, защищала от взглядов из других спальных пузырей сплошная перегородка, однако в остальном круглящиеся стены и пол были настолько прозрачны, что Ханна отчетливо видела озаряемые молниями руины в восьми сотнях футов под собой.

Ханна осторожно прошла по стеклу и с облегчением села на непрозрачную кровать. Остальные трое рассмеялись и зааплодировали.

– Если ночью я захочу в туалет, мне может не хватить духу снова пройти по полу, – сказала Ханна.

– Привыкнешь, Ханна-ур, – ответила Сейви. – Ты можешь открывать и закрывать дверь голосовыми командами, и она настроена только на твой голос.

– Дверь, закройся, – сказала Ханна.

Диафрагма двери закрылась.

Сейви отвела каждого к его комнатушке, сперва Даэмана (он, пошатываясь, добрел до кровати без всякого страха перед пустотой), затем Хармана, который, прежде чем закрыть дверь, пожелал ей и Аде спокойной ночи, и, наконец, Аду.

– Спи крепко, милая, – сказала Сейви. – Рассветы здесь очень красивые, и, надеюсь, тебе понравится утренний вид. Увидимся за завтраком.

На постели лежала шелковая ночная сорочка. Ада зашла за загородку, быстро приняла горячий душ, высушила волосы, оставила одежду на тумбочке возле раковины, надела шелковую ночную сорочку, легла под одеяло и, повернувшись к прозрачной стене, стала смотреть на горные пики. Гроза ушла на восток, молнии подсвечивали тучи изнутри, а ближайшие вершины и седловину уже заливал лунный свет. Ада посмотрела на мост и развалины далеко внизу. Как там говорил Одиссей? Только ягуары, бурундуки и привидения? Глядя на древние серые камни в сиянии луны, Ада почти верила в призраков.

В дверь негромко постучали.

Ада на цыпочках прошла по холодному полу и приложила пальцы к металлической диафрагме.

– Кто там?

– Харман.

Сердце у Ады подпрыгнуло. В глубине души она надеялась, мечтала, что Харман придет к ней этой ночью.

– Дверь, откройся, – шепнула она и отступила назад, мельком глянув на свое отражение в стене и отметив, какими белые кажутся в лунном свете ее руки и тонкая сорочка.

Харман шагнул внутрь и подождал, когда Ада шепнет двери закрыться. На нем была синяя шелковая пижама. Ада думала, что сейчас он ее обнимет, подхватит на руки, отнесет на мягкую постель у прозрачной круглящейся стены. Каково это – заниматься любовью, когда будто плывешь над облаками, над горными вершинами?

– Мне нужно с тобой поговорить, – тихо сказал Харман.

Ада кивнула.

– Думаю, важно, чтобы Одиссей провел следующие недели в правильном месте, – сказал он. – И я не считаю квартиру Ханниной матери таким местом.

Ада, чувствуя себя по-дурацки, скрестила руки на груди. Ей казалось, что она ощущает через стекло холодный ветер с горы.

– Ты не знаешь, что Одиссею нужно и для чего, – прошептала она.

– Да, но, если он и правда Одиссей, это может быть очень важно.

В груди у Ады закипела злоба. Кто он такой, чтобы ей приказывать?

– Если ты считаешь, что это так важно, отчего бы тебе не пригласить его к себе домой?

– У меня нет дома, – ответил Харман.

Ада заморгала, силясь понять. У всех есть дом.

– Я много лет провел в странствиях, – сказал Харман. – У меня есть только то, что я могу возить с собой. За исключением книг, которые я собрал, они хранятся в пустой квартирке в Парижском Кратере.

Ада открыла было рот, но не придумала, что сказать. Харман подошел к ней так близко, что она чувствовала запах мыла и мужского тела. Он тоже принял душ, прежде чем прийти к ней. «Займемся мы любовью после этого разговора?» – подумала Ада. Ее гнев схлынул так же быстро, как накатил.

– Мне надо попасть в Средиземный бассейн вместе с Сейви, – сказал Харман. – Шестьдесят с лишним лет я ищу способ попасть на э- и п-кольцо, Ада. Быть так близко… я не могу отказаться.

Ада снова рассердилась:

– Но я хочу отправиться с тобой. Увидеть Бассейн… найти космический корабль, полететь на кольца. Потому и помогала тебе в последние несколько недель.

– Знаю. – Он коснулся ее плеча. – И мне бы тоже хотелось, чтобы мы отправились вместе. И все же дело с Одиссеем, быть может, важнее.

– Да, но…

– У Ханны мало знакомых. И ей негде принимать гостей.

– Да, но…

– А твой Ардис-Холл подошел бы идеально, – прошептал Харман.

Он убрал ладонь с ее плеча, но смотрел все так же настойчиво. За округлым прозрачным потолком горели звезды.

– Знаю. – Аде было горько; она разрывалась между своими желаниями. – Но мы даже не знаем, что этому Одиссею нужно… и кто он на самом деле.

– Да, – прошептал Харман. – Но лучший способ это узнать – поселить его у тебя на то время, когда я буду искать космический корабль в Средиземном бассейне. Обещаю тебе, что, если найду корабль, способный долететь до колец, я за тобой вернусь.

Ада медлила. У нее было чувство, что, если не говорить, Харман ее поцелует.

Внезапно полыхнула молния уходящей грозы, и прозрачно-зеленые стены содрогнулись от громового раската.

– Ладно, – прошептала Ада. – Я поселю Одиссея у себя на три недели и позову Ханну мне помогать. Но только если ты пообещаешь взять меня на кольца, если найдешь способ туда попасть.

– Обещаю, – сказал Харман.

И тут он действительно ее поцеловал, но всего лишь в щеку. По-отечески, подумала Ада, хоть и не знала своего отца.

Харман шагнул было к выходу, однако раньше, чем Ада приказала двери открыться, повернулся обратно.

– Что ты думаешь об Одиссее? – спросил он.

– В каком смысле? Думаю ли я, что он и вправду Одиссей?

– Нет, что ты о нем думаешь? Он тебе интересен?

– Его история, ты хочешь сказать? Мне любопытно, но я должна его послушать, прежде чем решу, верить ли ему или нет.

– Нет, я… – Харман запнулся и потер подбородок. – Интересен ли он тебе сам? Тебя к нему тянет?

Ада невольно рассмеялась. На востоке раскатился эхом далекий гром.

– Ты идиот! – сказала она наконец, затем сама подошла к Харману, обняла его и поцеловала в губы.

Несколько секунд Харман не отвечал на поцелуй, затем обнял ее и прижал к себе. Через разделявший их тонкий шелк Ада чувствовала его растущее возбуждение. Лунный свет теплым молоком тек по их лицам и рукам. Внезапно сильный порыв ветра налетел на мост, и спальный пузырь закачался под ногами.

Харман поднял Аду на руки и понес на кровать.