Этот город – Илион, Троя, Приамов град, Пергам – особенно красив ночью.

Стены, каждая в сто футов высотой, озарены факелами и подсвечены сотнями костров троянского лагеря на равнине. Троя – город высоких башен, и в этот поздний час почти все они освещены, окна теплятся, дворики сияют, на балконах и террасах горят свечи, жаровни и факелы. Улицы в Илионе широкие, вымощены с великим искусством (я как-то попытался воткнуть между камнями лезвие ножа и не смог) и залиты светом из открытых дверей, факелами в креплениях на стенах и бивачными кострами, на которых готовят себе еду тысячи и тысячи воинов – союзники Трои, живущие здесь со своими семьями.

Даже тени в Илионе живые. Молодые простолюдины и простолюдинки сношаются в темных проулках или на сумеречных террасах. Откормленные псы и мудрые кошки, перебегая из тени в тень, по дворикам и переулкам, шныряют по обочинам, где за целый день нападали с рыночных телег овощи, сладкие плоды, рыба и мясо, хватают добычу и вновь растворяются в полумраке закоулков или под виадуками.

Жители Илиона не боятся смерти от голода или жажды. При первом известии о приближении ахейцев, за много недель до того, как девять лет назад на горизонте показались черные корабли, в город согнали сотни коров и тысячи овец, опустошив земли на четыреста квадратных миль вокруг. Скот и теперь пригоняют регулярно, и бóльшая часть говядины добирается до Трои, несмотря на вялые попытки греков этому помешать. Овощи и фрукты везут в город те же расчетливые купцы и земледельцы, что снабжают продовольствием греков.

Много столетий назад Трою выстроили на этом месте главным образом из-за лежащего под ней мощного водоносного слоя. В Илионе четыре глубоких колодца с чистой водой, но Приам для надежности велел развернуть и провести через город приток Симоиса к северу от Илиона, для чего проложили легко охраняемые каналы и подземные виадуки. Ахейцам труднее добывать пресную воду, чем формально осажденным троянцам.

Население Илиона (вероятно, самого большого города на тогдашней Земле) с начала войны выросло почти вдвое. Сперва под защиту его стен собрались мирные земледельцы, козопасы, рыбаки и другие полукочевые обитатели Илионской равнины. За ними потянулись дружественные армии – не только воины, но часто жены, дети, старики, собаки и скот.

Союзников можно разделить на несколько групп. Прежде всего это «троянцы» не из самой Трои, то есть дарданы и жители других городков, достаточно удаленных от Илиона, в том числе с подножий Иды и с севера вплоть до Ликии. Еще здесь есть войска из Адрастеи и других мест на многие лиги к востоку от Трои, а также пеласги из Лариссы на юге.

Из Европы прибыли фракийцы, пеоны и киконы, с южных берегов Черного моря – гализоны, живущие на реке Галис и связанные родством с добывающими железо халибами из древней легенды. У костров можно слышать, как поют и ругаются пафлагонцы и енетои – уроженцы еще более северного Причерноморья, вероятные прапрапрародители будущих венецианцев. Из северо-центральной Малой Азии прибыли косматые мизы. Из них я общался с двумя – Энномом и Настесом. Если верить поэме, Ахиллес убьет обоих в предстоящей битве у реки – бойне настолько ужасной, что не только воды Скамандра побагровеют от крови на многие месяцы, но и саму реку запрудят тела тех, кого перебьет Ахиллес. В их числе будут брошенные без погребения Настес и Энном.

Здесь же можно видеть узнаваемых по густым шевелюрам, диковинному бронзовому оружию и, конечно, запаху фригийцев, меонов, каров и ликийцев.

Шумная жизнь кипит в Илионе по меньшей мере двадцать два часа в сутки. Это лучший, самый великий и прекрасный город мира – в эту эру, мою эру и любую эру человеческой истории.

Я думаю об этом, лежа рядом с Еленой Прекрасной на ее ложе, простыни пахнут сексом и нами, а прохладный ветерок колышет занавески. Вдалеке рокочет приближающаяся гроза. Елена ворочается во сне и шепчет мое имя: «Хок-эн-беа-уиии…»

Я прибыл в город поздним вечером, после того как квитировался из лечебницы богов на Олимпе, зная, что Муза разыскивает меня, чтобы убить, и если ей это сегодня не удастся, то завтра меня убьет Афродита, когда выйдет из целебного бака.

Поначалу я намеревался смешаться с толпой воинов, наблюдающих со стены за окончанием сегодняшнего долгого боя (где-то там, в клубах пыли под предзакатными лучами солнца Диомед по-прежнему истреблял троянцев), но заметил Гектора, который устало возвращался в Илион лишь с малой частью своей обычной свиты. Я морфировал в одного из тех, кого знал, – Долона, копейщика и доверенного разведчика, которого скоро убьют Одиссей и Диомед, – и двинулся за Гектором. Доблестный воин прошел через главные ворота Илиона, прозываемые Скейскими и выстроенные из дубовых брусьев высотой в десять мужчин ростом с Аякса, и его сразу же обступили жены и дочери Трои, наперебой спрашивая о мужьях, сыновьях, братьях и любовниках.

Я наблюдал, как высокий троянский гребень на шлеме Гектора движется через толпу женщин, его голова и плечи плывут через море умоляющих лиц. Наконец он остановился и заговорил. «Молитесь богам, женщины Трои», – вот и все, что сказал Гектор, прежде чем повернулся и зашагал к Приамову дворцу. Некоторые его воины скрестили длинные копья, сдерживая натиск вопящих троянских женщин. Я вместе с последними четырьмя его телохранителями молча проводил Гектора до Приамовых пышных чертогов, как называл их Гомер, с портиками и колоннадами полированного мрамора.

Вечерние сумерки уже вползали во дворы и опочивальни дворца. Мы отступили к стене и ждали, покуда Гектор коротко говорил с матерью.

– Не нужно вина, матушка, – сказал он, отмахиваясь от чаши, которую приказала подать Гекуба. – Не сейчас. Я слишком устал. Вино отнимет у меня последние силы и доблесть, а мне сегодня еще убивать. К тому же я в крови и в пыли после боя; мне стыдно возливать Зевсу вино грязными руками.

– Сын мой, – сказала мать Гектора, женщина исключительной доброты и милосердия, – для чего ты покинул поле боя, если не для того, чтобы вознести молитвы богам?

– Молиться надо тебе, матушка, – ответил Гектор.

Он сидел на ложе, рядом лежал его шлем. Воин и впрямь был грязен – лицо покрывала рыжеватая смесь пота, пыли и крови – и сидел, как сидят очень усталые люди, упираясь руками в колени и опустив голову.

– Иди в храм Афины, – глухо проговорил он, – собери благороднейших женщин Илиона, возьми самый большой, самый красивый покров, который найдешь в Приамовом доме. Расстели его на золотых коленях статуи Афины, обещай заколоть в ее честь дюжину годовалых телят, если она смилостивится над Троей. Проси суровую богиню пощадить наш город, наших жен и малых детей от ужасного Диомеда.

– Неужто до такого дошло? – прошептала Гекуба, беря окровавленные руки сына в свои. – Неужели правда до такого дошло?

– Да, – ответил Гектор, с трудом поднялся на ноги, взял шлем и вышел.

Вместе с тремя другими копейщиками я проводил изможденного Гектора через шесть городских кварталов к жилищу Париса и Елены – просторному комплексу с множеством террас, жилых башен и внутренних дворов.

Гектор прошел мимо стражи и слуг, поднялся по ступеням и распахнул дверь в личные покои брата. Я почти ожидал увидеть Париса с украденной женой (Гомер пел, что похотливая чета отправилась в постель несколько часов назад, когда Париса унесли с неоконченного поединка, не дав Менелаю его прикончить). Однако Парис сидел, перебирая блестящее оружие и доспехи, а Елена отдавала указания служанкам-вышивальщицам.

– Какого хрена ты тут делаешь? – рявкнул Гектор на более малорослого брата. – Расселся, как баба, как хнычущий младенец, играет со своим оружием, когда настоящие илионские мужи умирают сотнями, а враг подступает к цитадели, наполняя наш слух чужеземными боевыми кличами! Вставай, дезертир паршивый! Выходи, пока Троя не сгорела дотла под твоей трусливой задницей!

Вместо того чтобы вскочить в негодовании, царственный Парис только улыбнулся:

– Ах, Гектор, я заслужил твои упреки. Все твои слова справедливы!

– Тогда встань с задницы и надень доспехи, – бросил Гектор. Впрочем, ярость почти испарилась из его голоса, то ли от усталости, то ли оттого, что Парис не стал оправдываться.

– Я выйду на бой, – ответил он, – но прежде выслушай меня.

Гектор стоял молча, тяжело пошатываясь. Шлем он держал под мышкой левой руки, а правой сжимал копье, одолженное у моего товарища по отряду. Теперь он оперся на древко.

– Не от обиды я так долго оставался в этих покоях, – Парис указывал на Елену и ее служанок, словно на мебель, – но от печали.

– От печали? – с презрением переспросил Гектор.

– Да, от печали, – повторил Парис. – Я печалился о моей сегодняшней трусости, пусть даже не по своей воле удалился из боя, а был унесен богами, и о судьбе нашего города.

– Судьба не выбита в камне! – сердито возразил Гектор. – Мы в силах остановить Диомеда и его опьяненных битвой друзей. Надень доспехи, иди за мной. До захода солнца еще час. В кровавых лучах заката мы убьем множество греков, а в прохладных сумерках и того больше.

Парис улыбнулся и встал:

– Ты прав. Теперь даже мне, величайшему любовнику, не величайшему воину, бой представляется наилучшим исходом. Победа и судьба переменчивы, они колеблются, словно безоружные мужи под градом вражеских стрел.

Гектор надел шлем и молча ждал, вероятно не поверив обещанию Париса вступить в бой.

– Иди, – сказал Парис. – Мне надо надеть доспехи. Иди вперед, я догоню.

Гектор по-прежнему молчал, не желая уходить без Париса, но Елена Прекрасная – а она и впрямь была прекрасна! – встала, прошла по мраморному полу и коснулась окровавленной руки Гектора.

– Друг мой, – сказала она, и ее голос дрожал от избытка чувств, – любезный брат, милый моему сердцу, пусть я и бесстыжая, гнусная сука! Ах, если бы мать утопила меня в темном Ионийском море в день моего рождения и я не стала виновницей всех этих бед!

Она выпустила руку героя и заплакала.

Доблестный Гектор заморгал, поднял свободную руку, как будто хотел погладить Елену по голове, но тут же отдернул и смущенно кашлянул. Как многие герои, великий Гектор был неловок с женщинами, кроме собственной жены. Раньше, чем он успел ответить, Елена заговорила сама, захлебываясь слезами:

– О благородный Гектор, коли боги и впрямь судили, чтобы все эти годы из-за меня лилась кровь, лучше бы я была женой более достойного человека – воина, а не любовника, мужа, который мог бы свершить для родного города больше, чем затащить жену в постель в роковой для Илиона день.

Парис шагнул к ней с таким видом, словно собирался ударить, однако присутствие брата его удержало. Мы, четыре воина у стены, смотрели в пустоту и притворялись глухими.

Елена глянула на Париса красными, полными слез глазами. Она говорила с Гектором, как будто Париса – ее похитителя и мнимого второго мужа – в комнате не было.

– Этот… человек… заслужил укоры достойных мужей! У него нет ни крепости духа, ни храбрости. И никогда не будет.

Парис заморгал и пошел алыми пятнами, словно получил пощечину.

– Однако он пожнет плоды своего малодушия, – продолжала Елена, буквально выплевывая слова, брызжа слюной на мраморный пол. – Клянусь тебе, что он пожнет плоды своего малодушия. Клянусь богами.

Парис стремительно вышел из комнаты.

Елена повернулась к покрытому грязью воину:

– Но ты присядь на ложе рядом со мной, милый брат. В этом сражении тебе досталось больше других, и все из-за меня, распутницы. – Она опустилась на мягкое ложе и похлопала по месту рядом с собой. – Судьба соединила нас с тобой, Гектор. Зевс посеял семя миллиона смертей и рока нашей эпохи в твою и мою грудь. Дражайший Гектор, мы смертны. Мы оба умрем. Но мы с тобой будем тысячелетиями жить в песнях…

Словно не желая услышать больше, Гектор повернулся и вышел, надевая шлем, сверкнувший в косых лучах закатного солнца.

Последний раз взглянув на Елену, которая сидела, склонив голову, на ее безупречные белые руки и грудь, видимую под тонким одеянием, я поднял копье – копье разведчика Долона – и пошел за Гектором и его тремя верными воинами.

Важно рассказывать это именно так. Елена ворочается, шепчет мое имя и засыпает снова. Мое имя. Она шепчет «Хок-эн-беа-уиии», – и у меня такое чувство, будто сердце мне пронзили копьем.

И теперь, лежа рядом с самой красивой женщиной Древнего мира, а возможно, всей истории, – во всяком случае, рядом с женщиной, во имя которой умерло наибольшее число мужчин, – я вспоминаю новые подробности моей жизни. Прежней жизни. Настоящей.

Я был женат. Мою жену звали Сьюзен. Мы познакомились на последнем курсе Бостонского колледжа и сыграли свадьбу вскоре после выпуска. Сьюзен была школьным психологом, но почти не работала с тех пор, как в семьдесят втором мы переехали в Индиану, где я пошел преподавать античную литературу в Индианском университете. Детей у нас не было, но не потому, что мы не хотели и не старались. Сьюзен была еще жива, когда я попал в больницу с раком печени.

Отчего я вдруг вспомнил это сейчас? После девяти лет почти без воспоминаний, отчего вспомнил Сьюзен именно в эти минуты? Отчего именно сейчас меня мучают и ранят острые осколки моей прошлой жизни?

Я не верю в Бога с большой буквы и, несмотря на их очевидную реальность, не верю в богов с маленькой. Не они правят миром. Однако я верю в богиню-стерву Иронию. Она постоянно вмешивается. Она правит равно людьми, богами и Богом.

И у нее извращенное чувство юмора.

Словно Ромео, лежащий рядом с Джульеттой, я слышу, как с юго-запада надвигается гроза, гром эхом прокатывает по двору, ветер колышет занавеси на террасах по обе стороны просторной спальни. Елена ворочается, но не просыпается. Пока еще не просыпается.

Я закрываю глаза и несколько минут притворяюсь спящим. Под веки будто бы песка насыпали. Не по возрасту мне бодрствовать целую ночь, в особенности после троекратных занятий любовью с самой прекрасной и чувственной женщиной на свете.

От Париса и Елены мы двинулись за Гектором к нему домой. Герой, почти никогда не показавший врагам спину, сбежал от искусительницы – сбежал к своей жене Андромахе и годовалому сыну.

За девять лет наблюдений в Илионе я ни разу не разговаривал с женой Гектора, но знаю ее историю. Да и кто в Илионе не знает?

Андромаха красива – не как Елена или богини, но человечной красотой – и царственна. Она родом из троянской области Киликии, из Фив, и ее отца Этиона, тамошнего царя, многие любили и все уважали. Их дворец стоял на нижних склонах горы Плак, в лесу, прославленном своей древесиной. Великие Скейские врата Илиона слажены из киликийского дуба, и осадные машины греков, стоящие менее чем в двух милях отсюда, тоже.

Ахиллес убил ее отца Этиона в сражении, когда вскоре после высадки быстроногий ахейский мужеубийца повел своих воинов в набег на троянские города. У Андромахи было семеро братьев – все до одного не воины, а пастухи. Ахиллес убил их за день, разыскал по одному на пастбищах, затравил, словно диких зверей, на каменистых склонах. Очевидно, он решил не оставить в живых ни одного мужского отпрыска царского киликийского дома. В ту ночь Ахиллес велел своим людям облачить тело Этиона в боевой доспех, сжег его с подобающими почестями и насыпал над царем высокий погребальный холм. Однако братья Андромахи остались лежать в лесах и полях, на корм волкам.

Взяв богатую добычу в дюжине захваченных городов, Ахиллес тем не менее потребовал за мать Андромахи воистину царский выкуп – и получил его. Илион был тогда богат и мог платить захватчикам.

Царица вернулась в опустевший киликийский дворец, где, как скорбно повторяла Андромаха, «градом серебряных стрел умертвила ее Артемида богиня».

Да, в некотором смысле.

Артемида, дочь Зевса и Лето, сестра Аполлона (я видел ее на Олимпе только вчера), – богиня охоты, но она же покровительствует родам. В каком-то месте «Илиады» разъяренный Аполлон закричал на сестру в присутствии их отца Зевса: «Он тебя сделал львицей для женщин и дал убивать, какую захочешь»[23], имея в виду, что Артемида не только служит смертным женщинам божественной повитухой, но и приносит смерть в родах.

Мать Андромахи умерла через девять месяцев после того, как Ахиллес взял ее в плен в тот день, когда убил Этиона, отца Андромахи. Мать Андромахи умерла в родах, пытаясь произвести на свет сына того, кто убил ее мужа.

И не говорите мне, будто миром не правит стерва Ирония.

Андромахи и младенца дома не было. Гектор заметался из комнаты в комнату, мы, четверо копейщиков из свиты, сторожили вход, но не вмешивались. Герой был явно встревожен; на поле брани он ни разу не выказывал при мне такого беспокойства. Вернувшись к дверям, он остановил двух входящих прислужниц.

– Где Андромаха? Пошла в храм Афины с другими благородными женами? В дом моей сестры? К моим невесткам?

– Наша госпожа ушла на городскую стену, хозяин, – отвечала старшая из прислужниц. – Все троянские женщины прослышали о сегодняшней ужасной битве, о гневе Диомеда и о том, что удача отвернулась от сынов Илиона. Твоя жена побежала к надвратной башне узнать, жив ли ее муж. Бросилась как сумасшедшая, а кормилица с твоим сыном помчалась следом.

Мы еле поспевали за Гектором, когда тот бежал к Скейским воротам. В квартале от стены я сообразил, что мне не следует с ним оставаться. Это событие – встреча Гектора и Андромахи на городских укреплениях – событие огромной важности. Множество богов будет его наблюдать. И возможно, Муза там и будет меня искать.

За сотню ярдов до ворот я незаметно отстал от своих товарищей и нырнул в толпу на боковой улочке. Вечерние тени сгущались, в воздухе разливалась прохлада, но безверхие башни Илиона еще алели в лучах заходящего солнца.

Выбрав одну из башен, я, по-прежнему в обличье копейщика Долона, поднялся по внутренней винтовой лестнице на самый верх.

Башня была выстроена наподобие минарета (хотя до возникновения ислама оставались тысячелетия). Я был один на узком закругленном балкончике. Солнце било в глаза, но я поляризовал визуальные фильтры и настроил увеличение богоданных контактных линз, так что хорошо видел встречу на стене.

Андромаха подбежала к мужу и кинулась ему на шею, Гектор обнял ее, подняв в воздух. Его полированный шлем блеснул в закатных лучах. Другие воины и встревоженные женщины на стене расступились, давая вождю побыть вдвоем с женой. Одна кормилица с годовалым младенцем на руках осталась рядом.

Я мог бы подслушать разговор при помощи остронаправленного микрофона, но решил просто смотреть, как движутся их губы, и следить за выражением лиц. Как только схлынула первая радость оттого, что ее муж-воитель жив, Андромаха нахмурилась и быстро, настойчиво заговорила. Со слов Гомера я примерно помнил, о чем речь. Андромаха перечисляла свои горести, сетовала на одиночество, постигшее ее после гибели отца и братьев от рук Ахиллеса. Мне даже удавалось читать некоторые слова по ее губам:

– Ты теперь мне отец, Гектор, и матерь тоже. Ты теперь мой брат, любовь моя. И ты мой муж – молодой, горячий, доблестный, живой! Сжалься надо мной! Не оставляй меня. Не уходи на Илионскую равнину, где тебя убьют и будут таскать твое тело за ахейской колесницей, пока мясо не сдерется с костей! Останься! Сражайся тут. Городу нужна твоя защита. Бейся на укреплениях!

– Не могу, – ответил Гектор и медленно покачал головой, блеснув шлемом.

– Можешь! – Лицо Андромахи исказилось от любви и страха. – Должен. Подтяни войско к смоковнице… видишь ее? Там легче всего пробиться в твой любимый Илион. Трижды аргивяне ударяли сюда в надежде захватить город, и трижды атаку возглавляли их лучшие бойцы – оба Аякса, большой и маленький, Идоменей и ужасный Диомед. Возможно, некий прорицатель открыл им нашу слабость. Защищай нас здесь, муж мой!

– Не могу.

– Можешь! – крикнула Андромаха, вырываясь из его объятий. – Но не станешь!

– Да, – сказал Гектор, – не стану.

– Знаешь ли ты, благородный Гектор, что будет со мной, когда ты примешь свою благородную смерть и сделаешься пищей ахейских псов?

Гектор поморщился, но промолчал.

– Меня угонят в плен наложницей какого-нибудь потного грека! – закричала Андромаха так громко, что я услышал ее за квартал. – Увезут в Аргос как добычу, как рабыню Большого Аякса, или Малого Аякса, или ужасного Диомеда, или военачальника помельче, и будут сношать, когда пожелают!

– Да, – ответил Гектор с болью во взгляде, но твердо. – Но я буду мертв, и земля надо мной заглушит твои вопли.

– О да! – кричала Андромаха, плача и смеясь одновременно. – Благородный герой будет мертв! А его сын, которого жители Илиона зовут Астианактом – Владыкой города, – станет рабом у ахейских свиней, разлученный с матерью-рабыней. Таким будет твое благородное наследие, благородный Гектор!

Андромаха, подозвав кормилицу, схватила ребенка и выставила перед собой, словно щит между собой и Гектором.

Я видел страдание на лице героя, однако он протянул руки к младенцу.

– Иди ко мне, Скамандрий, – сказал Гектор, назвав сына именем, данным при рождении, а не прозвищем, которое придумали троянцы.

Мальчик отвернулся и заревел в голос. И хотя нас разделяло несколько крыш, я его слышал.

Виной тому был шлем. Шлем Гектора. Полированная бронза в потеках грязи и крови отражала заходящее солнце, искаженный парапет и самого мальчика. Пламенеющий гребень из рыжего конского волоса грозно развевался на ветру, страшные блестящие дуги круглились над глазами Гектора, наносник выдавался вперед.

Мальчик, испугавшись отца, с криком прижался к материнской груди.

Можно было ожидать, что Гектор огорчится – как же так, не обнять сына на прощание? – но воин рассмеялся, запрокинув голову, надолго и от души. Через минуту Андромаха засмеялась вместе с ним.

Гектор сорвал с головы боевой шлем и положил на каменную стену, где тот по-прежнему полыхал в лучах закатного солнца. Затем Гектор схватил сына, обнял, принялся подбрасывать и ловить, пока тот не закричал, но уже от восторга, а не от страха. Держа сына правой рукой, Гектор левой привлек к себе Андромаху.

Все еще улыбаясь, он поднял лицо к небесам:

– Слушай меня, Зевс! И все вы, бессмертные!

Стражники и женщины на стене безмолвно застыли. Над улицами повисла неестественная тишина. Зычный голос Гектора доносился до меня через несколько кварталов.

– Пусть этот мальчик, мой сын, которого я люблю, станет таким же, как я! Первым среди троянских мужей! Могучим и доблестным, как я, Гектор, его отец! И сотворите, о боги Олимпа, чтобы Скамандрий, сын Гектора, стал однажды царем Илиона, могучим и славным в крепости, чтобы все говорили: «Он превзошел своего отца!» Это моя молитва, о боги, и ничего другого я не прошу.

С этими словами Гектор вернул младенца Андромахе, поцеловал обоих и ушел со стены на поле брани.

Признаю, что в часы после прощания Гектора с женой я был подавлен. Ко всему прочему я знал, что на следующий год Андромаху и впрямь увезут из горящей Трои в края, где она станет дорогой рабыней других мужчин. Еще я знал, что ахеец, который ее пленит, – Пирр (от него произойдут цари эпириотского племени молоссов, а сам он сподобится геройской гробницы в Дельфах) вырвет Гекторова сына Скамандрия (прозванного Астианактом, Владыкой города) из рук кормилицы и сбросит с высокой стены на острые камни. Тот же Пирр убьет отца Париса и Гектора, царя Приама, в храме внутри его собственного дворца, у алтаря Зевса. За одну ночь Приамов род почти пресечется. Думать об этом было ужасно.

Нет, я не пытаюсь оправдать свой следующий проступок, просто частично его объясняю.

Я бродил по улицам Илиона до наступления темноты и позже. Никогда за все эти девять лет я не чувствовал себя так тоскливо и одиноко. Я был уже не в обличье Долона, но по-прежнему одет как обычный воин. Шлем Аида и медальон были наготове, чтобы исчезнуть или квитироваться в любой миг. Довольно скоро я вновь очутился возле чертогов Елены. Признаюсь, в эти годы я часто сюда наведывался – улучив время между наблюдениями, я приходил в город и стоял на этом месте ради надежды случайно ее увидеть… увидеть Елену, самую красивую и желанную женщину в мире. Сколько раз я смотрел через улицу на этот многоэтажный дом, словно влюбленный мальчишка, и ждал, когда в окнах верхнего этажа и на террасах зажгут огни, безнадежно грезя о том, чтобы увидеть ее хоть мельком!

Из мечтательного забытья меня вывело более грозное зрелище – небесная колесница медленно катила над улицами и крышами, незримая для смертного взора, но различимая моим усовершенствованным зрением. В колеснице, перегнувшись через край и пристально оглядывая улицы, стояла Муза. Никогда на моей памяти она не летала так низко над Троей или над Илионской равниной. Я сразу понял, кого она ищет.

Я мгновенно натянул Шлем Смерти, спрятавшись – как я надеялся – от богов и людей. Должно быть, технология сработала. Колесница Музы проплыла менее чем в сотне футов над моей головой, однако не замедлила ход.

Дождавшись, когда богиня улетит и начнет выписывать круги над рыночной площадью дальше к востоку, я активировал бляхи на левитационной сбруе. Все схолиасты ее получают, но пользуемся мы ею лишь изредка. Порой, когда трудно было понять, что происходит на поле боя, я взмывал повыше, чтобы обозреть тактическую ситуацию, а потом летел в Трою – честно сказать, сюда, к дому Елены, – несколько мгновений с замирающим сердцем стоял под окнами, затем квитироваться на Олимп и в казарму.

В ту ночь у меня были иные планы. Я поднялся над улицей, пролетел невидимый над стражниками у главного входа в дом Париса и Елены и опустился на один из балконов внутреннего дворика перед их личными покоями. Сердце колотилось, кровь стучала в висках. Отодвинув колышущиеся занавеси, я прошел в открытую дверь. Сандалии почти бесшумно ступали по каменному полу. Псы бы меня учуяли – Шлем не маскировал запахи, – но они все были во внешнем дворе, а не в покоях царственной четы.

Елена принимала ванну. Три босые прислужницы таскали теплую воду, оставляя мокрые следы на мраморных ступенях. Купальню окружали легкие завесы, но, поскольку внутри горели жаровни и лампы, прозрачная ткань не мешала смотреть. По-прежнему невидимый, я стоял за колышущейся тканью и смотрел на Елену.

«Вот этот бюст, что тысячи судов гнал в дальний путь!» – подумал я и тут же рассердился на себя за такую пошлость.

Живописать вам красоту Елены? Объяснить, почему жар ее красоты, ее нагой красоты волнует людей через три тысячи хладных лет?

Не буду. Не из стыдливости, просто описать Елену не в моих силах. Было ли что-то уникальное в полных, мягких грудях Елены, отличающее их от всех женских грудей? Или особое совершенство в треугольнике темных волос между ног? Что-то более волнующее в белых упругих бедрах? Что-то более изумительное в сильной спине, узких плечах и молочных ягодицах?

Разумеется. Однако я не сумею объяснить разницу. Я всего лишь средней руки ученый и – в фантазиях моей прошлой жизни, – возможно, литератор. Чтобы воздать должное красоте Елены, потребовался бы поэт больше Гомера, больше Данте, больше Шекспира.

Шагнув из прогретой комнаты в прохладу пустой террасы, я коснулся браслета, позволяющего мне принимать чужой облик. Панель браслета светилась лишь по моему требованию, однако сообщалась с моим большим пальцем при помощи символов и картинок. За девять лет я записал в прибор данные о многих людях. Теоретически я мог бы превратиться в женщину, но у меня такого желания не возникало, тем более в эту ночь.

Попробую объяснить вам кое-что о морфировании. Это не перестройка молекул, стали, мяса и костей в другую форму. Я не имею ни малейшего представления, как оно работает, хотя один недолго продержавшийся схолиаст по имени Хаякава, из двадцать первого века, пять или шесть лет назад попытался изложить мне теорию. Он напирал на законы сохранения материи и энергии – что бы под этим ни подразумевалось, – однако я слушал его вполуха.

Очевидно, морфирование работает на квантовом уровне. Что у богов происходит иначе? Хаякава просил меня представить всех людей здесь, включая его и меня, как стоячие волны вероятности. На квантовом уровне, сказал он, люди – и все остальное в материальной вселенной – существуют от одного мгновения до другого как своего рода схлопывающийся волновой фронт: молекулы, память, старые шрамы, чувства, бакенбарды, пивной запах изо рта, все. Браслеты, которыми снабдили нас боги, записывают вероятностные волны. Они позволяют нам сохранять оригиналы и на короткое время сливать вероятностные волны с сохраненными, переносить наш разум и воспоминания в новое тело. Хаякава уверял, что это не нарушает его драгоценные законы сохранения энергии и материи, но я так и не понял почему.

Из-за этой-то узурпации чужой формы и действий мы, схолиасты, почти всегда перевоплощаемся в малозначительных персонажей, вроде безымянного копейщика, чей облик я принял после Долона. Став, допустим Одиссеем, или Гектором, или Ахиллесом, или Агамемноном, мы получили бы роль, но поведение осталось бы нашим собственным – куда менее героическим, – и мы бы с каждой минутой все дальше отклоняли ход событий от этой реальности, так близкой к «Илиаде».

Понятия не имею, куда девается человек, когда мы в него переселяемся. Возможно, его волна вероятности колышется на квантовом уровне, не схлопываясь в то, что мы называем реальностью, пока оболочка снова не освободится. А может, волна вероятности хранится в браслете, или в какой-то машине, или в микрочипе на горе Олимп. Не знаю и не особенно хочу знать. Однажды, незадолго до того, как Хаякава разозлил Музу и сгинул навеки, я спросил его, можно ли с помощью браслета превратиться в кого-нибудь из богов. Хакаява рассмеялся и сказал: «Боги защищают свои волны вероятности, Хокенберри. Я бы не стал с ними связываться».

Включив браслет, я быстро пролистал сотни личностей, которые записал в его память, пока не нашел нужную. Парис. Знай Муза, что я сканировал Париса для будущего морфирования, она, вероятно, меня бы уничтожила. Схолиасты не вмешиваются в события.

Где Парис в эту минуту? Держа большой палец над значком активации, я попытался вспомнить. События нынешнего вечера – разговор Гектора с Парисом и Еленой, его встреча с женой и сыном на городской стене – происходят в конце песни шестой, так?..

Думалось с трудом. Сердце разрывалось от одиночества. В голове все плыло, словно я пил с обеда.

Да, это песнь шестая, самый конец. Гектор покидает Андромаху, и Парис нагоняет его на выходе из города. Как там в моем любимом переводе? «Не задержался Парис боговидный в высоких палатах». Новый муж Елены облачился в доспехи, как обещал, и они вместе вышли из Скейских ворот. Помню, я готовил для конференции доклад, где анализировал метафору Гомера, в которой Парис сравнивается с конем, порвавшим привязь, кудри струятся, как грива, душа рвется в бой, бла-бла-бла.

Где Парис сейчас? После захода? Что же я пропустил, пока разгуливал по улицам Илиона и пялился на Еленины окна и Еленины сиськи?

Это в песни седьмой, и я всегда считал, что она слеплена кое-как. Она завершает описание долгого дня, начатого в песни второй. Парис убивает ахейца по имени Менесфий, Гектор пронзает горло Эионея. Такое вот продолжение супружеских и отцовских объятий. Бой продолжается, Гектор сходится в единоборстве с Большим Аяксом и…

Что? Да ничего особенного. Аякс побеждал (он всегда сражался лучше), однако боги вновь заспорили об исходе битвы. Было много ругани со стороны греков и троянцев, затем начались переговоры, Гектор с Аяксом обменялись оружием и разошлись по-дружески. Все заключили перемирие, чтобы сложить погребальные костры, и…

Где сегодня ночью Парис? Остался с Гектором, чтобы выступить на погребальных церемониях? Или, что больше в его характере, вернулся в спальню Елены?

– Плевать, – сказал я вслух, нажал значок активации на браслете и преобразился в Париса.

Я по-прежнему был невидим, облачен в Шлем Аида, левитационную сбрую и прочее.

Я снял шлем и все остальное, за исключением морфобраслета и маленького квит-медальона на шее, и спрятал за треножником на балконе. Теперь я стал Парисом в боевом облачении. Оружие и доспехи я оставил там же и был теперь Парисом в мягком на ощупь хитоне. Спустись сейчас ко мне Муза, я не мог бы защититься, только квитироваться прочь.

Я отодвинул балконную занавеску и прошел в комнату с купальней в полу. Елена изумленно подняла глаза:

– Мой господин?

Ее глаза блеснули вызовом, но она тут же потупилась, словно прося прощения за недавние резкие слова.

– Оставьте нас! – бросила она рабыням, и те ушли, шлепая мокрыми босыми ступнями.

Елена Прекрасная медленно поднялась мне навстречу по ступеням купальни. Волосы у нее были сухие, не считая влажных прядей на лопатках и на груди.

– Что тебе от меня нужно, муж мой? – спросила она, по-прежнему не поднимая головы, однако теперь ее глаза смотрели на меня из-под ресниц.

Я кашлянул. И еще раз. Слова никак не срывались с губ.

– Идем в постель, – сказал я наконец голосом Париса.