– Она стабилизируется, – сообщил по кабелю Манмут. – Скорость вращения снизилась до примерно одного оборота в шесть секунд. Тангаж и рысканье приближаются к нулю.

– Попробую уменьшить крен, – отозвался Орфу. – Скажи, когда полярная шапка будет в кресте нитей.

– Ага… Нет, он движется… Тьфу ты. Вообще ни к черту.

Он попытался сквозь вихрь кувыркающихся обломков и все еще светящейся плазмы совместить метку на видеоизображении с белым пятном марсианской полярной шапки.

– Да, – сказал Орфу. – Я вообще ни к черту.

– Я говорил не про тебя.

– Знаю. Зато я про себя. Я бы отдал половину моей библиотеки Пруста, чтобы вернуть хоть бы один глаз из шести.

– Мы подключим тебя к видео, – сказал Манмут. – Черт, опять потеряли устойчивость.

– Пусть так и остается, пока не войдем в атмосферу. Побережем горючее и энергию. И… нет, насчет видео ничего не получится. После того как ты меня здесь подключил, я провел проверку. Не только глаза и камеры утрачены. Я смотрел прямо на вспышку, и она сожгла все каналы вплоть до органики. Мои оптические нервы обратились в пепел.

– Очень сочувствую, – сказал Манмут.

Его мутило, и не только из-за безумной тряски. Спустя минуту он заговорил снова:

– Вода, воздух и топливо на исходе. Ты уверен, что хочешь оставаться в облаке обломков?

– Это самое надежное, – отвечал Орфу. – На радаре мы будем еще одним фрагментом уничтоженного корабля.

– На радаре?! Да ты видел, кто нас атаковал? Колесница! Ты считаешь, на колесницах бывают радары?

Орфу зарокотал:

– А ты считаешь, что колесница может запустить энергетическое копье вроде того, что испарило треть корабля, включая Короса третьего и Ри По? И да, Манмут, я видел колесницу – это было последнее зрелище в моей жизни. Однако я и на секунду не поверил, что это и впрямь колесница с мужчиной и женщиной переростками разъезжает в вакууме. Уж слишком красиво.

Манмут не нашелся с ответом. Он жалел, что Орфу не выровнял крен, – к тому же подлодка снова рыскала. Однако все в облаке кувыркалось, значит им тоже имело смысл кувыркаться.

– Хочешь поговорить о шекспировских сонетах? – спросил Орфу с Ио.

– Поговниться решил?

Моравеки любили древние разговорные обороты из лексикона людей, чем скатологичнее, тем лучше.

– Да, – сказал Орфу. – Я, безусловно, решил поговниться, друг мой.

– Погоди минутку, погоди минутку. Мусор начинает светиться. Мы тоже. Ионизация нарастает.

Манмут порадовался, что голос его звучит спокойно. Впереди большие обломки раскалились докрасна, нос подлодки тоже начал светиться. Внешние датчики «Смуглой леди» сообщали о повышении температуры корпуса. Они входили в атмосферу Марса.

– Пора выравниваться, – сказал Орфу. Он получал транслируемые данные с корпуса подлодки и управлял ею, насколько позволяли загруженные фрагменты программы. Сейчас он включил добавленные подлодке двигатели и выровнял ее гироскопы. – Крен исчез?

– Не совсем.

– Нельзя ждать. Я собираюсь развернуть эту жестянку, прежде чем мы сгорим.

– Эту жестянку зовут «Смуглая леди», и она еще может спасти нам жизнь, – холодно ответил Манмут.

– Ладно, ладно. Скажи мне, когда планетарный лимб над полюсом совпадет с меткой на кормовом мониторе. Тогда начну выравнивать полет. Боже, чего бы я только не отдал за глаз! Извини, в последний раз вырвалось.

Манмут смотрел на экраны. Облако осколков расширялось, и в последние полчаса ориентиром служила только поверхность Марса. Даже две маленькие луны были не видны. Сейчас двигатели глухо гудели, поврежденная подлодка медленно поворачивала, носовая камера больше не видела Марс и показывала светящуюся плазму, раскаленный докрасна металл и миллион сверкающих обломков, бывших некогда их кораблем и товарищами в путешествии.

Оранжево-красно-буро-зеленая громада Марса заполнила кормовой монитор, и метка, за которой Орфу велел следить, двигалась вверх. Она пересекла испещренное облаками побережье, показалось синее море, затем белое пятно…

– Полярная шапка, – доложил Манмут. – Верхний лимб.

– Отлично, – сказал Орфу; все двигатели загудели. – Видишь сейчас полюс через кормовую камеру?

– Нет.

– А узнаваемые звезды?

– Нет. Только более сильную ионизацию корпуса.

– Ладно, не до жиру, – сказал иониец. – Теперь я буду тормозить кормовыми двигателями.

– Корос третий рассчитывал с помощью носовых двигателей затормозить перед входом в атмосферу, а потом отделить их, – сказал Манмут.

Корма теперь светилась более темным оттенком красного.

– Я пока приберегаю более мощные двигатели на потом.

– Зачем?

– Увидишь.

– А они не могут взорваться от перегрева?

– Могут, – хмыкнул Орфу.

– Мы довольно сильно потрепаны, – сказал Манмут. – Не может так случиться, что мы развалимся, когда корпус обгорит?

– Да, может так случиться, – сказал Орфу и запустил двигатели на тяжелых ионах.

Перегрузка на тридцать секунд вдавила Манмута в амортизационное кресло, потом отпустила. Шум и вибрация прекратились. Система контроля ориентации с глухим стуком отделилась от «Смуглой леди».

Мимо носовой камеры пронесся огненный шар; впрочем, теперь она показывала задний вид, поскольку они вошли в атмосферу кормой вперед.

– Мы точно в атмосфере… – сказал Манмут, отметив, что его голос не так спокоен, как прежде. Он никогда не бывал в планетарной атмосфере, и при мысли о плотно упакованных молекулах его мутило еще сильнее. – Отделенные двигатели только что раскалились добела и вспыхнули. Я вижу, что наша корма тоже начинает раскаляться. И носовые двигатели тоже, но не так серьезно… Самый сильный жар и ударная волна вроде бы со стороны кормы. Ух ты. Мы падаем в облаке обломков, но они все сгорают перед нами. Мы как будто в центре мощного метеоритного ливня.

– Хорошо, – сказал Орфу. – Теперь держись.

То, что прежде было моравекским космическим кораблем, вошло в атмосферу примерно так, как сказал Манмут, – метеоритным ливнем, в котором самые крупные обломки имели массу в несколько тонн и размеры в десятки метров. Сотни огненных шаров проносились в голубом марсианском небе, тишину северного полушария нарушали мощные звуковые хлопки. Огненные шары стаей огненных птиц пронеслись над северной полярной шапкой и дальше на юг через море Тетис, оставляя за собой длинные хвосты распыленной плазмы. Это выглядело зловеще, будто обломки летят, а не падают.

Сотни миллионов лет атмосфера у Марса была самая жалкая: какие-то восемь миллибар, по большей части углекислый газ, в то время как на Земле давление на уровне моря – 1014 миллибар. Однако менее чем за столетие с помощью неведомого моравекам процесса планету терраформировали, и теперь у нее была пригодная для дыхания атмосфера с давлением 840 миллибар.

Огненные шары летели над северным полушарием неровным облаком, оставляя за собой шлейф звуковых хлопков. Некоторые осколки поменьше – достаточно крупные, чтобы не сгореть при входе в атмосферу, но отклонившиеся под действием плотного воздуха, – начали сыпаться в океан в восьмистах километрах южнее полюса. Если бы в этот миг кто-нибудь смотрел из космоса, то решил бы, что невидимое божество расстреливает Марс пулеметной очередью трассирующих снарядов.

Одним из этих снарядов была «Смуглая леди». Стелс-покрытие на корме и двух третях корпуса сгорело и добавилось к плазменному хвосту. Внешние антенны и датчики тоже. Затем корпус начал чернеть и шелушиться.

– Э-э… – спросил Манмут из амортизационного кресла, – не пора ли нам подумать о парашютах?

Он знал, что Корос III планировал на высоте пятнадцати километров развернуть бакикарбоновые парашюты и мягко опуститься на поверхность моря. Последний взгляд на океан – до того как сгорели кормовые камеры – убеждал, что они на высоте меньше пятнадцати километров и падают очень быстро.

– Рано, – просипел Орфу. У ионийца в трюме не было амортизационного кресла, и, судя по голосу, перегрузка торможения на нем сказывалась. – Определи нашу высоту по радару.

– Радара больше нет, – ответил Манмут.

– А сонар?

– Попробую.

Удивительно, но сонар сработал. Он показывал отражение от твердой – на самой деле жидкой – воды на расстоянии 8200 метров… 8000 метров… 7800 метров. Манмут передал информацию Орфу и прибавил:

– Пора раскрыть парашюты?

– Другие обломки не раскрывают парашютов.

– И?..

– И ты правда хочешь, выйдя из облака, засветиться на их датчиках?

– Чьих датчиках? – буркнул Манмут, хотя понял, о чем говорит Орфу. И все же… – Пять тысяч метров, – сказал он. – Скорость – три тысячи двести километров в час. Мы правда хотим удариться о воду на такой скорости?

– Не хотим, – ответил Орфу. – Даже если мы переживем столкновение, то уйдем на сотни метров в ил… Ты вроде говорил, что глубина северного океана – первые сотни метров?

– Да.

– Сейчас я начну вращать судно, – сказал Орфу.

– Что-о?!

Тут Манмут услышал, что включилась часть реактивных двигателей и зажужжали – вернее, заскрежетали – гироскопы.

«Смуглая леди» начала мучительно разворачиваться носом вперед. Трение и ветер трепали обшивку, срывая последние датчики в средней части корпуса. Десяток отсеков разгерметизировался. Манмут отключил надрывающиеся аварийные сигналы.

Теперь, когда они летели носом вперед, одна из работающих камер показывала всплески в океане (если можно назвать всплеском двухкилометровый ударный столб пара и плазмы). Манмут догадывался, что секунды через две придет их черед. Он рассказал Орфу про всплески и спросил:

– Парашюты? Пожалуйста?

– Нет, – отрезал Орфу и запустил главные двигатели – те, что должны были отделиться на орбите.

Перегрузка швырнула Манмута на ремни, и он пожалел, что подлодка не наполнена гелем, как во время броска из потоковой трубки Ио. Новые столбы пара коринфскими колоннами проносились мимо несущейся подлодки. Экраны заполнил океан. Двигатели ревели, замедляя скорость подлодки. Затем рев умолк, и Манмут увидел, как двигатели отделились. «Смуглая леди» была в тысяче метров над океаном, который выглядел таким же твердым, как лед на Европе.

– Парашю… – Манмут уже умолял и не стыдился этого.

Вверху раскрылись два огромных купола. В глазах у Манмута покраснело, затем потемнело.

Судно ударилось о поверхность моря Тетис.

– Орфу? Орфу?

Вокруг было темно и тихо. Манмут пытался заново осмыслить каналы информации. Его ниша была исправна, кислород по-прежнему тек. Невероятно. Внутренние часы сообщили, что со времени столкновения прошло три минуты. Скорость корабля – ноль метров в час.

– Орфу?

– Аррггх! – донеслось по кабелю. – Что, уже и вздремнуть нельзя?

– Как ты?

– Спроси лучше, где я, – пророкотал Орфу. – Из ниши меня выбросило. Я не уверен, что по-прежнему в «Смуглой леди». Если да, то корпус пробит, потому что здесь вода. Соленая. Погоди-ка, может, я просто описался?

– Ты по-прежнему подключен к кабелю, – сказал Манмут, пропуская мимо ушей последнее замечание. – Вероятно, ты в трюме. Я получаю данные сонара. Мы в донном иле, но ушли в него всего на несколько метров. До поверхности – метров восемьдесят.

– Интересно, на сколько кусков меня разломало? – задумчиво проговорил Орфу.

– Оставайся там, – велел Манмут. – Я сейчас отключусь от кабеля и спущусь за тобой. Не двигайся.

Орфу разразился рокочущим смехом:

– Как я могу двинуться, старина? Все мои манипуляторы и жгутики ушли на моравекские небеса… Я краб, потерявший клешни. И даже не уверен по поводу панциря. Манмут… Постой!

– Что?

Манмут расстегнул ремни и уже отсоединял шланги и кабели виртуального управления.

– Если… каким-то чудом… ты до меня доберешься, это при условии, что внутренний коридор не сплющило, двери трюма не спаяло намертво, не покорежило и не заклинило… что ты будешь со мной делать?

– Сперва посмотрю, как ты, – сказал Манмут, отделяя оптические провода. На мониторах все равно была тьма.

– Подумай, старина. Допустим, ты меня вытащил и я не распался у тебя на руках. А потом? В твои внутренние коридоры я не пройду. Даже если ты проволочешь меня в обход, я не помещусь в твою нишу, и мне точно нечем цепляться за корпус. Ты пройдешь по океанскому дну тысячу километров, неся меня на себе?

Манмут замешкался с ответом.

– Я еще функционирую, – продолжал Орфу. – По крайней мере, общаюсь. Даже кислород по-прежнему течет по трубке, электроэнергия поступает. Вероятно, я в трюме, хоть он и затоплен. Почему бы не включить «Смуглую леди» и не отвезти нас в более удобное место для личной встречи?

Манмут переключился на внешний воздух и сделал несколько глубоких вздохов.

– Ты прав, – сказал он наконец. – Давай поглядим, что к чему.

«Смуглая леди» умирала.

Манмут работал в этой подлодке во всех ее итерациях сто с лишним земных лет и знал, насколько она прочная. При должной подготовке она выдерживала давление в тонны на квадратный сантиметр. Она пережила трехтысячекратную перегрузку при разгоне в потоковой трубе. Однако маленькая подлодка была не крепче самых слабых своих компонентов, и атака на марсианской орбите превысила их запас прочности.

Корпус покрывали трещины и неремонтируемые ожоги. Сейчас подлодка сидела в трехметровом слое ила, над которым возвышались лишь три метра кормы. Корпус и каркас погнулись, грузовые двери заклинило, десять из восемнадцати резервуаров с балластом получили повреждения. Коридор между рубкой и грузовым отсеком частично смялся и был залит водой. Две трети стелс-оболочки обгорели, прихватив с собой все наружные датчики. Три сонара вышли из строя, а четвертый мог посылать сигнал только вперед. Из четырех маршевых двигателей в рабочем состоянии остался один, маневровые не функционировали.

Больше всего Манмута тревожили повреждения энергосистемы. Реактор давал лишь восемь процентов обычной мощности. Аккумуляторы перешли на резервную мощность. Этого хватало для минимального обеспечения, однако пищевой конвертер отказал, а пресной воды осталось дня на два.

И главное, отключился конвертер кислорода. Батареи не производили воздух. Задолго до того, как у Манмута и Орфу кончатся еда и вода, они останутся без кислорода. У Манмута были внутренние запасы воздуха, но лишь на земной день-два. Он надеялся только, что раз уж Орфу месяцами трудился в космосе, то такая мелочь, как отсутствие кислорода, ему не повредит. Он решил, что спросит об этом позже.

Новые отчеты о повреждениях поступали от уцелевших систем искусственного интеллекта подлодки. Месяц в ледяных доках на Коннемарском хаосе и два десятка моравеков-ремонтников спасли бы «Смуглую леди». Без этого ее дни – все равно, марсианские солы, или земные сутки, или европеанские недели – были сочтены.

Поддерживая кабельный контакт с Орфу (тот по большей части молчал), боясь, что друг перестанет существовать без предупреждения, Манмут дал тому насколько возможно оптимистичный отчет и выпустил перископный буй. Буй отделялся от участка кормы, которая торчала над илом, и по-прежнему функционировал.

Сам поплавок был меньше Манмутовой ладони, но содержал множество видео- и дата-сенсоров. От него потекла информация.

– Хорошие новости, – сказал Манмут.

– Консорциум Пяти Лун выслал спасательную экспедицию, – пророкотал Орфу.

– Не настолько хорошие. – Манмут мог бы просто загрузить все невизуальные данные, однако предпочел вкратце пересказать основное, чтобы друг слушал и отвечал. – Буй работает. Что еще лучше, навигационные и коммуникационные спутники, запущенные Коросом и Ри По, по-прежнему на орбите. Интересно, почему… лица, которые нас атаковали… не уничтожили их на месте.

– Нас атаковал ветхозаветный Бог и его подружка, – сказал Орфу. – Они могли счесть спутники недостойными своего внимания.

– На мой взгляд, они выглядели скорее греческими, чем ветхозаветными, – сказал Манмут. – Хочешь выслушать, какие данные я получаю?

– Конечно.

– По MPS мы в южной части равнины Хриса, это область в северном океане, примерно в трехстах сорока километрах от побережья земли Ксанфа. Нам повезло. Это часть Ацидалии, а море Хриса образует нечто вроде очень большого залива. Пройди наша траектория на несколько сотен километров западнее, мы врезались бы в холмы земли Темпе. На том же расстоянии восток – земля Аравия. Еще несколько секунд полета на юг над нагорьями земли Ксанфа…

– …и мы стали бы частицами в верхних слоях атмосферы, – сказал Орфу.

– Да. Но если нам удастся поднять «Смуглую леди» из ила, мы сможем войти в дельту долин Маринера, если захотим.

– Вы с Коросом должны были высадиться в другом полушарии, – сказал Орфу. – К северу от горы Олимп. Вашей задачей было провести разведку и доставить устройство в трюме на Олимп. Не говори мне, что подлодка в состоянии обогнуть полуостров земли Темпе…

– Нет, – признал Манмут.

Честно говоря, он счел бы большой удачей, если «Смуглая леди» дотянет до ближайшего берега, но не собирался говорить об этом ионийцу.

– Еще хорошие новости есть? – спросил Орфу.

– Ну… на поверхности погожий день. В пределах видимости буя – только жидкая вода. Волны слабые, не выше метра. Голубое небо. Температура воздуха – за двадцать…

– Они нас ищут?

– Что-что? – спросил Манмут.

– Те, кто нас атаковал. Они нас ищут?

– Да. Пассивный радар показывает несколько этих летательных машин…

– Колесниц.

– …несколько летательных машин над морем, над областью в тысячи квадратных километров в районе падения обломков.

– Ищут, – сказал Орфу.

– Нейтринный или радарный поиск не регистрируется, – сказал Манмут. – Вообще ничего в поисковых диапазонах…

– Могут они нас найти, Манмут? – ровным голосом спросил иониец.

Манмут медлил с ответом. Ему не хотелось обманывать друга.

– Возможно, – сказал он наконец. – Почти наверняка, если у них моравекские технологии, однако, похоже, это не так. Они просто… смотрят. Не исключено, что только глазами и магнитометрами.

– На орбите нас заметили легко. И навелись на нас.

– Да.

Не было сомнений, что у колесницы или ее пассажиров есть некая система наведения, работающая на расстоянии восемь тысяч километров.

– Ты втянул буй обратно?

– Да, – ответил Манмут.

Несколько секунд слышался лишь скрип поврежденного корпуса, шипение вентиляции да глухой стук и гудение помп, которые тщетно пытались откачать воду из затопленных отсеков.

– У нас несколько преимуществ, – сказал наконец Манмут. – Во-первых, здесь тонны и тонны металлических обломков космического корабля, а область их падения велика. Во-вторых, мы зарылись носом в ил, а на выступающей из него части кормы сохранились лохмотья стелс-оболочки. В-третьих, расход энергии сейчас минимален, и наша энергетическая сигнатура ничтожна. В-четвертых…

– Да? – спросил Орфу.

Манмут думал об иссякающих запасах энергии, а заодно воды и воздуха, о сомнительной работоспособности двигателей.

– В-четвертых, они по-прежнему не знают, зачем мы здесь.

Орфу тихонько зарокотал:

– Нам бы самим это узнать, старина.

С минуту он молчал, потом сказал:

– Да, ты прав, дружище. Если нас не обнаружат в ближайшие часы, надежда есть. Или есть и плохие новости?

Манмут ответил не сразу.

– Тут… небольшая проблема с воздухом.

– Насколько серьезная проблема?

– Мы его больше не вырабатываем.

– Да, это серьезно, – сказал иониец. – Сколько в резерве?

– Около восьмидесяти часов. Я имею в виду, для обоих. В два с лишним раза больше, если брать в расчет только меня.

Орфу тихонько хохотнул:

– Ты собираешься пережать мой кислородный шланг, старина? Моим органическим частям, знаешь ли, тоже нужен воздух.

На мгновение Манмут лишился дара речи.

– Я думал… ты вакуумный моравек… В смысле…

– Да, ты думаешь, что я проводил долгие месяцы в космосе без дозаправки с ионийского тендера, – вздохнул Орфу. – Мои батареи производят кислород за счет фотоэлементов на корпусе.

Манмут почувствовал, что его участившийся пульс успокаивается. Если другу не нужен корабельный воздух, их шансы выжить увеличиваются вдвое.

– Но мои фотоэлементы сгорели начисто, – тихо сказал Орфу. – Мои батареи не производят кислорода со времени атаки. Я живу на ресурсах подлодки. Ты уж извини, Манмут.

– Послушай, – уверенно сказал Манмут. – Я в любом случае думал подавать воздух нам обоим. Это не проблема. Я подсчитал: при нынешнем темпе потребления у нас есть восемьдесят часов. И я могу его снизить. Вся моя рубка и ниша заполнены воздухом. Я откачаю его обратно в резерв. Восемьдесят часов мы продержимся, потом всплывем на поверхность. Наверняка нас к тому времени уже перестанут искать.

– Ты уверен, что сможешь поднять «Смуглую леди» из ила? – спросил Орфу.

– Абсолютно уверен, – недрогнувшим голосом соврал Манмут.

– Я голосую за то, чтобы оставаться на месте… скажем, трое марсианских суток, примерно семьдесят три часа. Затем проверить, отозвали ли они поисковые колесницы. Или двенадцать часов с их последнего появления на нашем радаре. Смотря что случится раньше. Хватит ли нам после этого времени, чтобы выбраться из ила и всплыть? А также энергии и кислорода.

Манмут посмотрел на виртуальную панель управления: половина индикаторов не горела, другая тревожно мигала красным.

– Семьдесят три часа оставят нам приличный запас, – сказал он. – Однако, если они уберутся раньше, мы сразу всплываем и двинемся к берегу. При нынешней мощности реактора «Смуглая леди» может давать примерно двадцать узлов. При такой скорости нам потребуются дня полтора, чтобы добраться до суши, особенно если привередничать насчет места высадки.

– Значит, надо не привередничать, – сказал Орфу. – Итак, судя по всему, в ближайшие двое суток нам ничего не угрожает, кроме скуки. Сыграем в покер? Ты захватил виртуальную колоду?

– Да, – обрадовался Манмут.

– Ты же не обжулишь бедного слепого моравека? – спросил Орфу.

Манмут остановил загрузку ломберного стола.

– Я пошутил, – сказал Орфу. – Мои зрительные узлы сгорели, но у меня осталась память и часть мозга. Давай сыграем в шахматы.

Трое марсианских суток – это 73,8 часа, и Манмут не собирался оставаться на дне так долго. Реактор терял энергию быстрее, чем по предварительной оценке, – помпы забирали больше электричества, чем он рассчитывал, и системы жизнеобеспечения подлодки грозили отказать.

Во время их первого периода сна Манмут переключился на внутренний источник энергии, взял ломики и резаки и по узким коридорам двинулся к трюму. Все было обесточено, затоплено и темно. Манмут активировал наплечные фонари и поплыл ниже. Вода здесь была гораздо теплее, чем на Европе. Бимсы и стрингеры помялись, перегородив последние десять метров перед входом. Манмут проложил себе путь с помощью резака. Ему надо было узнать, в каком состоянии Орфу.

За два метра до трюмного шлюза он замер. Переборки сдавило настолько, что и без того тесный коридор сжался до десяти сантиметров. Манмут видел люк – запертый и покореженный, – но добраться до него не мог. Пришлось бы резать мощные переборки, а затем и сам люк. На это потребовалось бы шесть-семь часов, а главная загвоздка состояла в том, что резаку требовался кислород, равно как ему и Орфу. То, что израсходует резак, будет взято из их запаса.

Несколько минут Манмут висел в темноте вниз головой, в лучах наплечных фонариков колыхалась донная муть. Надо было решать быстро. Как только Орфу проснется и поймет, что он задумал, иониец попытается отговорить его от этой затеи. Да и логика требовала сдаться. Даже если он преодолеет переборки за шесть или семь часов, Орфу сказал правду – Манмут не сможет переместить огромного моравека, пока они на дне. Даже система неотложной помощи ограничена тем, что Манмут держал на борту для себя, – это оборудование может не подойти для вакуумного моравека. Если и правда удастся выбраться из ила и всплыть, тогда и надо будет пробиваться к Орфу, даже если придется резать грузовые двери или внешний корпус. По крайней мере, кислорода будет в избытке. И если потребуется, он сможет извлечь Орфу, а потом придумает, как принайтовить его к верхней обшивке, где воздух и солнечный свет.

Манмут развернулся, проплыл вверх по занесенным илом, покореженным коридорам и через шлюз вернулся в личное помещение. Режущий инструмент он убрал. До поры до времени.

Не успел он устроиться в амортизационном кресле, как по кабелю раздался голос Орфу:

– Проснулся?

– Да.

– Где ты?

– В рубке. Где же мне быть?

– Да, – ответил Орфу усталым голосом. – Но я спал. Потом вроде ощутил вибрацию… Мне подумалось, что ты… не знаю.

– Спи дальше, – сказал Манмут. Моравеки спят – хотя бы для того, чтобы видеть сны. – Часа через два я тебя разбужу, когда буду запускать буй.

Манмут выпускал перископный буй на несколько секунд каждые двенадцать часов, быстренько изучал обстановку – небо и спокойное море – и втягивал прибор обратно. Летающие машины по-прежнему днем и ночью сновали в небе, но севернее, ближе к полюсу.

Ему самому грех было бы жаловаться на условия. Его рубка и ниша не пострадали, лишь немного накренились, и в них было тепло. Он мог двигаться, если захочет. Несколько других жилых отсеков затопило – в том числе научную лабораторию и бывший уголок Уртцвайля, – но хотя помпы довольно быстро откачали воду, Манмут не стал заполнять эти помещения воздухом. Собственно, после первого разговора с Орфу он сразу подключил свой дыхательный шланг и вытянул воздух из рубки и ниши. Манмут убеждал себя, что бережет кислород, но знал, что причина отчасти в другом: ему было стыдно в уютной рубке, когда Орфу страдает – во всяком случае, испытывает экзистенциальные муки – в темном затопленном трюме. Манмут ничего не мог с этим поделать, пока его лодка на три четверти погружена в донный ил, однако он наведался в лишенную воздуха лабораторию и собрал коммуникационные установки и все прочее, что потребуется, если он освободит ионийца.

«И себя», – подумал Манмут, хотя разлука со «Смуглой леди» не представлялась ему освобождением. Все глубоководные европеанские криоботы изначально несли в себе семя агорафобии – боязни открытых пространств, и их эволюционные потомки-моравеки ее унаследовали.

На вторые сутки, после восьмой партии в шахматы, Орфу спросил:

– У «Смуглой леди» есть что-нибудь вроде спасательной шлюпки, верно?

Манмут надеялся, что Орфу этого не знает.

– Да, – сказал он.

– И что это?

– Маленький спасательный пузырь, – ответил Манмут, которому решительно не хотелось на эту тему говорить. – Размером чуть больше меня. Основные функции – выдерживать мощное давление и вынести меня на поверхность.

– Но там есть маяк, собственная система жизнеобеспечения, какие-то двигатели и навигационная система? Вода, пища?

– Да, – сказал Манмут. – И что с того?

Ты туда не влезешь, и я не смогу буксировать тебя за пузырем.

– Ничего, – ответил Орфу.

– Мне очень не хочется покидать «Смуглую леди», – искренне признался Манмут. – И мне не надо думать об этом сейчас. И в следующие дни.

– Хорошо, – сказал Орфу.

– Я серьезно.

– Хорошо, Манмут. Я просто полюбопытствовал.

Если бы Орфу сейчас зарокотал, Манмут вполне мог бы забраться в спасательный пузырь и отчалить – настолько взбесил его разговор.

– Еще партию? – спросил он.

– Покорно благодарю. Не в этой жизни.

Через шестьдесят один час после падения радар различил лишь одну колесницу – она кружила в десяти километрах от них на высоте восемь километров. Манмут как можно скорее втянул буй обратно.

Он слушал по интеркому музыку Брамса, Орфу в затопленном трюме – вроде бы тоже.

Внезапно иониец спросил:

– Ты когда-нибудь задумывался, отчего мы оба гуманитарии, Манмут?

– О чем ты?

– Почти все моравеки эволюционировали либо в гуманитариев вроде нас со странным интересом к древней человеческой расе, либо в более интерактивных персонажей вроде Короса третьего. Это они формируют моравекское общество, Консорциум Пяти Лун, политические партии… все такое.

– Не замечал, – сказал Манмут.

– Да брось ты.

Манмут молчал. До него начинало доходить, что за полтора века своего существования он ухитрился остаться в неведении почти обо всем важном. Маленький моравек знал только ледяные моря Европы – которые никогда больше не увидит – и свою подлодку – которой оставались часы или дни. И еще шекспировские сонеты и пьесы.

Он едва сдержался, чтобы не расхохотаться по кабельной связи. Что может быть бесполезнее?

Словно прочитав его мысли, Орфу спросил:

– Что сказал бы Бард о наших затруднениях?

Манмут сканировал данные о потреблении энергии и припасов. Нет, им не протянуть три марсианских дня. Часов через шесть, не позже, надо будет выбираться. А если они не смогут оторваться от дна, реактор может отключиться совсем, и тогда…

– Манмут?

– А? Прости, задремал. Что там насчет Барда?

– Он вроде что-то писал о кораблекрушениях. Мне помнится, что у Шекспира их много…

– О да, – ответил Манмут. – Много. В «Двенадцатой ночи», в «Буре» – список можно продолжать долго. Но вряд ли что-нибудь в его пьесах поможет нам сейчас.

– Расскажи мне про какие-нибудь кораблекрушения.

Манмут покачал головой в безвоздушной пустоте каюты. Он понимал, что Орфу просто пытается отвлечь его от нынешних обстоятельств.

– Вспомни лучше своего любимого Пруста, – сказал он. – Рассказчик Марсель говорил что-нибудь о том, каково застрять на Марсе?

– Вообще-то, да, – отозвался собеседник с легким намеком на рокот.

– Ты шутишь.

– Я никогда не шучу по поводу «À la recherche du temps perdu», – сказал Орфу тоном, который почти, но не совсем убедил Манмута в его серьезности.

– Ладно, так что Пруст говорит о выживании на Марсе? – спросил Манмут.

Через пять минут он собирался выпустить буй и поднять лодку на поверхность, даже если колесница висит в десяти метрах над ними.

– В третьем томе французского издания, пятом томе английского перевода, который я тебе загрузил, Марсель говорит: если бы мы внезапно оказались на Марсе и обзавелись крыльями и иначе устроенным механизмом дыхания, это не избавило бы нас от самих себя, – сказал Орфу. – Не избавило бы, пока мы сохраняем те же чувства, остаемся в рамках того же сознания.

– Ты шутишь, – сказал Манмут.

– Я никогда не шучу над восприятием персонажа Марселя в «À la recherche du temps perdu», – сказал Орфу, и по его тону Манмут понял: да, иониец шутит, но не насчет упоминания Марса. – Ты разве не прочел книги, которые я загрузил тебе в начале полета?

– Прочел, – сказал Манмут. – Правда, последние тысячи две страниц – по диагонали.

– Что ж, это довольно частый случай, – сказал Орфу. – Послушай, вот отрывок, который идет сразу за словами о крыльях и новых легких на Марсе. Прочесть тебе по-английски или по-французски?

– По-английски, – торопливо ответил Манмут. Не хватало еще перед смертью от удушья пережить пытку французской речью.

– «Единственное подлинное путешествие, единственный источник молодости[22], – процитировал Орфу, – это не путешествие к новым пейзажам, а обладание другими глазами, лицезрение вселенной глазами другого человека, сотен других людей, лицезрение сотен вселенных, которые каждый из них видит, которыми каждый из них является».

Слушая эти слова, Манмут на минуту забыл о предстоящем удушье.

– Так это четвертый и последний ответ Марселя на вопрос о тайне жизни, да, Орфу?

Иониец молчал.

– Я имею в виду, – продолжал Манмут, – ты сказал, что первые три подвели Марселя. Сначала он пытался верить в снобизм. Потом – в любовь и дружбу. Затем – в искусство. Ничто из этого не сработало. Значит, это четвертый путь. Это… – Он не смог подобрать слово или фразу.

– Сознание, вырвавшееся за границы сознания, – тихо сказал иониец. – Воображение, разрывающее путы воображения.

– Да, – выдохнул Манмут. – Теперь я вижу.

– Ты и должен видеть, – сказал Орфу. – Теперь ты мои глаза. Мне нужно видеть вселенную твоими глазами.

Мгновение Манмут молчал под шипение кислорода в своем шланге, затем словно пробудился:

– Ладно, давай попробуем поднять «Смуглую леди».

– Перископный буй?

– Плевать, пусть даже они и смотрят. Лучше погибнуть, сражаясь, чем задохнуться здесь, в иле.

– Ладно, – ответил Орфу. – Ты сказал «попробуем»? У тебя есть сомнения, что ты сможешь вытащить нас из этой жижи?

– Я понятия не имею, сможем ли мы выбраться, – ответил Манмут, мысленно щелкая виртуальными рубильниками, включая реактор на полную, приводя в готовность двигатели и пироскопы. – Однако мы попытаемся через… восемнадцать секунд. Держись, друг мой.

– Поскольку я лишился манипуляторов, захватов и жгутиков, то полагаю, ты говоришь риторически.

– Зубами держись, – ответил Манмут. – Шесть секунд.

– Я моравек, – негодующе начал Орфу. – У меня нет зубов. Что за…

Остальное заглушил рев двигателей, скрежет ломающихся переборок и протяжный стон, с которым «Смуглая леди» вырывалась из склизкой хватки Марса.