Четверо путешественников все-таки решили поесть.

Сейви на несколько минут скрылась в одном из освещенных туннелей и вернулась с горячей едой: курицей, подогретым рисом, перцем, приправленным карри, и кусочками жаренной на гриле баранины. Они перекусили в Уланбате несколько часов назад, но сейчас с аппетитом накинулись на угощение.

– Если вы устали, можете поспать здесь, прежде чем мы тронемся, – сказала Сейви. – У меня найдутся удобные спальни.

Все сказали, что еще не хотят спать, – по времени Парижского Кратера была вторая половина дня. Даэман огляделся, дожевал кусочек баранины, проглотил и поинтересовался:

– Почему ты живешь в… Как ты это назвал, Харман?

– Айсберг, – ответил Харман.

Даэман кивнул, прожевал еще кусок и вновь повернулся к Сейви:

– Почему ты живешь в айсберге?

Она улыбнулась:

– Это мое конкретное жилище можно считать результатом… скажем так, старческой ностальгии. – Она поймала пристальный взгляд Хармана и добавила: – Когда четырнадцать отмеренных вам сроков жизни назад финальный факс произошел без меня, я была вроде как на каникулах в айсберге, очень похожем на этот.

– Я думала, при финальном факсе на хранение отправили всех. – Ада вытерла пальцы о красивую коричневую салфетку. – Все миллионы людей старого образца.

Сейви покачала головой:

– Не миллионы, милая. К тому времени, как посты осуществили свой финальный факс, нас оставалось чуть больше девяти тысяч. И, насколько мне известно, никого из этих людей – многие из них были моими друзьями – не восстановили после Пробела. Понимаете, все мы, пережившие пандемию, были евреями. У нас оказался иммунитет к вирусу рубикона.

– Кто такие евреи? – спросила Ханна. – Или кто они были?

– По большей части теоретический расовый конструкт. Полуобособленная генетическая группа, сформированная несколькими тысячами лет культурной и религиозной изоляции.

Сейви умолкла и посмотрела на гостей. Судя по лицам, лишь Харман хотя бы смутно понимал, о чем она говорит.

– На самом деле это не важно, – тихо сказала Сейви. – Но из-за этого ты слышал обо мне как о Вечной Жидовке, Харман. Я стала мифом. Легендой. Слова пережили свой давно утраченный смысл.

Она невесело улыбнулась.

– Как ты пропустила финальный факс? – спросил Харман. – Почему постлюди оставили тебя на Земле?

– Не знаю. Я веками задаю себе этот вопрос. Возможно, чтобы я была… свидетельницей.

– Свидетельницей? – переспросила Ада. – Чего?

– За столетия до и после финального факса на земле и в небесах произошло много странных перемен, милая. Возможно, посты чувствовали, что кто-нибудь, пусть всего лишь человек старого образца, должен стать свидетелем этих перемен.

– Много перемен? – повторила Ханна. – Не понимаю.

– Тебе это трудно понять, милая. И ты, и твои родители, и родители родителей твоих родителей всегда знали мир, в котором ничто вроде бы не меняется, кроме людей, и то с постоянной периодичностью сто лет на человека. Нет, перемены, о которых я говорю, не заметны. Однако Земля уже не та, какой ее знали изначальные люди старого образца и ранние посты.

– И в чем же разница? – спросил Даэман, не скрывая, как мало его интересует ответ.

Сейви обратила к нему ясные серо-голубые глаза:

– Например – мелочь, конечно, в сравнении с остальным, однако для меня очень важная, – других евреев на свете нет.

Она показала им, где находятся уборные, и посоветовала снять термоскины.

– Они нам не понадобятся? – спросил Даэман.

– До соньера придется идти по холоду, – сказала Сейви, – но мы выдержим. А дальше будет тепло.

Ада сняла термоскин, оделась, вернулась в главную комнату и села на диван. Она смотрела на ледяные стены и думала обо всем, что произошло, когда из другой боковой комнаты вышла Сейви. На ней были более плотные, чем прежде, штаны, более крепкие и высокие ботинки, плащ и низко надвинутая шапка. За спиной висел тяжелый с виду линялый брезентовый рюкзак, а седые волосы старуха забрала в конский хвост. Ада никогда прежде не видела, чтобы женщины так одевались, и теперь смотрела завороженно. Она поняла, что все в Сейви ее завораживает.

На Хармана старуха тоже произвела большое впечатление, но его больше занимало странное оружие у нее на поясе.

– Ты по-прежнему думаешь застрелить кого-нибудь из нас? – спросил он.

– Нет, – ответила Сейви. – По крайней мере, сейчас не думаю. Однако время от времени попадается кое-что другое, от чего надо отстреливаться.

Они поднялись наружу, пошли к соньеру и действительно успели замерзнуть. Ветер по-прежнему ревел, снег по-прежнему бил в лицо. Зато в машине, под колпаком силового поля, было тепло. Сейви устроилась на переднем месте, которое вчера занимал Харман, Ада – рядом с ней и заметила, что, когда старуха провела рукой над черным колпаком под рукоятью, возникла голографическая панель управления.

– Откуда это взялось? – спросил Харман со своего места слева от старухи.

Одно место – между Даэманом и Ханной – осталось свободным.

– Я нарочно скрыла ее, чтобы вы не пытались управлять аппаратом во время полета. Ни к чему хорошему это не привело бы, – сказала Сейви.

Она убедилась, что все легли и крепко держатся, затем повернула рукоять. Машина загудела, поднялась вертикально на семьсот-восемьсот футов надо льдом, сделала полную петлю (силовое поле удерживало пассажиров на местах, но чувство было такое, будто от смертельного падения к голубому льду и черной воде далеко внизу их отделяет лишь воздух), повернула влево и круто взмыла к звездам.

Позже, когда соньер летел на северо-запад с большой скоростью и на серьезной высоте, Харман спросил:

– Может он долететь туда?

Он указывал левой рукой, упираясь пальцами в эластичное силовое поле над собой.

– Куда? – рассеянно спросила Сейви, потом оторвалась от голографических экранов и подняла взгляд. – К п-кольцу?

Харман лежал почти на спине и смотрел на полярное кольцо, которое медленно двигалось с севера на юг – десятки тысяч отдельных компонентов на удивление ярко сияли в чистом разреженном воздухе.

– Да, – сказал он.

Сейви мотнула головой:

– Это соньер, а не космический корабль. П-кольцо очень высоко. А что тебе там нужно?

Харман оставил ее вопрос без внимания.

– А ты знаешь, где найти космической корабль?

Старуха снова улыбнулась. Ада, внимательно за ней наблюдавшая, заметила, насколько разные у нее улыбки: душевные, невозмутимые и вот такие, как сейчас, холодные либо иронические.

– Возможно, – ответила Сейви тоном, запрещающим дальнейшие расспросы.

– А ты правда встречала постов? – спросила Ханна.

– Да. – Сейви заговорила громче, перекрикивая гудение машины. – Правда.

– Какие они были? – В голосе Ханны слышалась зависть.

– Во-первых, все они были женщинами.

Харман заморгал:

– Серьезно?

– Да. Многие из нас подозревали, что лишь немногие посты спускаются на Землю, но они принимают разные обличья. Всегда женские. Возможно, постлюдей-мужчин и не было. Возможно, они не сохранили пол в ходе контролируемой эволюции. Кто знает?

– У них были имена? – спросил Даэман.

Сейви кивнула:

– Ту, которую я знала лучше всех… точнее, видела чаще других, звали Мойра.

– Какие они были? – снова спросила Ханна. – Как выглядели и вообще?

– Они предпочитали парить, а не ходить, – ответила Сейви. – Любили устраивать праздники для нас, людей старого образца. Говорили обычно дельфийскими загадками.

С минуту все молчали, лишь ветер выл вокруг поликарбоновой обшивки и защитного поля. Наконец Ада спросила:

– Часто они сходили на Землю с колец?

Сейви вновь мотнула головой:

– Не особо. В последние годы перед финальным факсом – очень редко. Но, по слухам, у них были какие-то сооружения в Средиземном бассейне.

– В Средиземном бассейне? – переспросил Харман.

Сейви подняла уголки губ, и Ада распознала одну из ее слегка ироничных улыбок.

– За тысячу лет до финального факса посты осушили довольно крупное море на юге Европы – перегородили его между скалой под названием Гибралтар и краем Северной Африки, – а затем объявили территорию запретной для нас, людей старого образца. Бóльшая часть земель ушла под пахоту – так говорили нам посты, – но я успела заглянуть туда до того, как меня обнаружили и вышвырнули, и увидела… наверное, правильно будет сказать «города», если нечто твердотельное можно назвать городом.

– Твердотельное? – переспросила Ханна.

– Не важно, детка.

Харман приподнялся на локтях. Он покачал головой.

– Я никогда не слышал о Средиземном бассейне. Или о Гибралтаре. Или об этой, как ты сказала? Северной Африке.

– Знаю, что ты нашел несколько карт и некоторым образом научились их читать, – сказала Сейви. – Но то были плохие карты. И старые. Те немногие книги, которым постлюди позволили сохраниться до нынешней постписьменной эпохи… безобидны.

Харман опять нахмурился, и дальше они летели в молчании.

Соньер вынес их из полярной ночи в дневной свет, прочь от черного океана. Теперь они летели над сушей на такой высоте, что не могли ничего разглядеть, и на такой скорости, которую раньше не могли бы вообразить. Небо стало голубым, п-кольцо начало таять, а на севере показалось э-кольцо.

Они пересекли местность, скрытую высокими белыми облаками, затем показались снежные пики и ледяные долины далеко внизу. Сейви опустила соньер ближе к земле, к востоку от пиков. Они неслись в нескольких тысячах футов над джунглями и зелеными саваннами, по-прежнему так быстро, что следующие пики возникли как точки на горизонте и за считаные минуты выросли в горы.

– Это Южная Америка? – спросил Харман.

– Была ею, – сказала Сейви.

– Что это значит?

– Это значит, что континенты порядком изменились с тех пор, когда были составлены твои карты, – сказала старуха. – И названия теперь тоже другие. Показывали ли твои карты, что эта земля соединяется с другой, под названием Северная Америка?

– Да.

– Уже нет.

Она коснулась голографических символов, повернула рукоять, и соньер полетел еще ниже. Ада приподнялась на локтях, касаясь волосами силового пузыря, и огляделась. Почти беззвучно, если не считать свиста ветра над защитным пузырем, соньер летел чуть выше древесных крон. Мелькали саговники, исполинские папоротники, древние безлиственные деревья. На западе начинались холмы, за ними вздымались горы. На востоке среди зеленой равнины одиноко росли такие же примитивные деревья. У рек и озер подвижными валунами бродили крупные животные. Травоядные с невообразимыми мордами были расчерчены белыми, бурыми и рыжими полосами. Ада ни одного из них не знала.

Внезапно стадо таких травоядных в панике пронеслось в ста футах под соньером. Их преследовали пять или шесть тварей, отдаленно напоминающие птиц. Они были массивные и высокие – на взгляд Ады, не меньше восьми футов, – с хохолками, идущими от громадных клювов, и чудовищно безобразные. Травоядные бежали очень быстро – тридцать-сорок миль в час, успела прикинуть Ада, до того как соньер унес их прочь, – однако птицы двигались еще стремительнее, возможно, со скоростью шестьдесят миль в час – в четыре раза быстрее, чем любые дрожки или одноколка, в каких случалось ездить Аде и остальным троим.

– Кто… – начала Ханна.

– Ужасные птицы, – пояснила Сейви. – Фороракосы. После рубикона у эрэнкашников было несколько столетий на такие забавы. С одной стороны, тут есть своя логика, поскольку Ужасные птицы и впрямь бродили по этим холмам и равнинам пару миллионов лет назад, но такого рода рекомбинантная хрень – вроде ваших динозавров на севере – катастрофически нарушает экологию. Посты обещали ее убрать за время Пробела после финального факса, но не убрали.

– Кто такие эрэнкашники? – спросила Ада.

Животные – и красноклювые Ужасные птицы, и их жертвы – остались позади. Теперь на западе были видны стада более крупных животных, на которых охотились звери, похожие на тигров. Соньер поднялся выше и свернул к предгорьям.

Сейви устало вздохнула:

– Художники по РНК. Рекомбинантные фрилансеры. Бунтовщики и шутники-оригиналы с секвенаторами и подпольными восстановительными резервуарами. – Она глянула на Аду, на ее подругу, потом на мужчин. – Ладно, детки, не важно.

Еще минут пятнадцать машина летела над влажными джунглями, затем свернула на запад, к горной гряде. Между пиками внизу проплывали облака, белая вьюга свистела вокруг соньера, однако защитный пузырь как-то сдерживал стихию.

Сейви дотронулась до мерцающей картинки; машина замедлила ход, повернула и устремилась на запад к опускающемуся солнцу. Они летели очень высоко.

– Ого! – вырвалось у Хармана.

Впереди два пика вставали по сторонам узкой седловины, где среди зеленых террас виднелись очень древние развалины – каменные стены без крыш. Между зубчатыми пиками над руинами был мост – тоже Потерянной Эпохи, но явно моложе руин. Опоры моста уходили глубоко в скальную породу, а оба конца не продолжались дорогами, а упирались в каменные стены.

Соньер принялся выписывать над ним круги.

– Подвесной мост, – шепнул Харман. – Я о таких читал.

Ада, которой неплохо удавалось определять размеры на глаз, прикинула, что главный пролет моста протянулся почти на милю, хотя дорожное полотно местами обвалилось и ржавые прутья арматуры торчали в пустоту. Она догадывалась, что две башни имеют высоту футов семьсот – они были выше пиков по обе стороны моста. На обеих сохранились пятна древней оранжевой краски, но по большей части они были ржавые. Издали казалось, что башни и мост заросли плющом, но когда соньер закружил ближе, Ада увидела, что «растительность» искусственная: зеленые пузыри, лестницы и капли гибкого стеклоподобного материала обволакивали башни и мощные подвесные тросы, колыхались на ветру над пропастью там, где обрушилось полотно. Облака плыли с высоких пиков и мешались с туманом, встающим из глубоких каньонов под развалинами на холме, клубились у южной башни, затягивали пеленой дорожное полотно и тросы.

– Это место как-нибудь называется? – спросила Ада.

– Да. Золотые Ворота в Мачу-Пикчу, – ответила Сейви, подводя их ближе.

– И что это значит? – поинтересовался Даэман.

– Понятия не имею, – ответила Сейви.

Соньер обогнул северную башню – тускло-оранжевую и шершаво-ржавую в ярком солнечном свете здесь, над облаками, – медленно, аккуратно подплыл к ее вершине и беззвучно приземлился.

Силовое поле исчезло. Сейви кивнула, и все выбрались наружу, потянулись и огляделись. Воздух был разреженный и холодный.

Даэман сразу же подошел к ржавому краю башни и перегнулся вниз. Он вырос над Парижским Кратером и высоты не боялся.

– Я бы на твоем месте не стала падать, – сказала Сейви. – Здесь лазаретное спасение не работает. Если умираешь вдали от факс-узла, то навсегда.

Даэман отскочил от края так стремительно, что чуть не упал.

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что сказала. – Сейви закинула рюкзак на правое плечо. – Отсюда нельзя факсировать в лазарет. Постарайтесь оставаться живыми до возвращения.

Ада посмотрела вверх, туда, где сквозь разреженный воздух были видны оба кольца:

– Я думала, посты могут факсировать нас из любого места, если мы… попадем в беду.

– На кольца, – бесцветным голосом проговорила Сейви. – Где лазарет вас вылечит. Туда, куда вы восходите после Пятой Двадцатки, чтобы присоединиться к постлюдям.

– Да, – тихо ответила Ада.

Сейви покачала головой:

– Не постлюди факсируют вас и восстанавливают, когда случается что-нибудь плохое. Это миф. Или попросту вранье.

Харман открыл было рот, однако Даэман его опередил.

– Я только что оттуда, – возмутился он. – Из лазарета. На кольцах.

– О да, из лазарета, – сказала Сейви. – Но лечили тебя не постлюди. Если они и там, им на тебя плевать. И я не думаю, что они там.

Они стояли на вершине проржавевшей башни, более чем в пятистах футах над разбитым полотном подвесного моста и почти в восьмистах – над зеленой седловиной и каменными развалинами. Ветер с высоких пиков бил в лицо и трепал волосы.

– Когда мы справляем Последнюю Двадцатку, то отправляемся к постлюдям… – слабым голосом проговорила Ханна.

Сейви засмеялась и повела их к неровному стеклянному шару на западной стороне башни.

Здесь были комнаты, и коридоры, и лестницы, и замершие эскалаторы, и маленькие помещения, примыкающие к большим. Ада удивлялась, почему небо, оранжевые башни, подвесные тросы, а также видимые кое-где джунгли и дорога внизу не окрашены зеленым – стекло каким-то образом правильно передавало цвета.

Сейви вела их вниз по спирали, от одного зеленого модуля в другой, из одной части раздвоенной башни в другую, по тонким трубам, которые должны были качаться от ветра, но не качались. Некоторые комнаты выдавались из башни футов на тридцать-сорок, и Ада не понимала, каким образом зеленые пузыри крепятся к бетону и стали.

Некоторые комнаты были пусты. В других попадались… артефакты. В одной силуэтами на фоне гор застыли звериные скелеты. В другой что-то похожее на модели машин стояло в витринах и висело на проволоке. В третьей в плексигласовых кубах помещались зародыши сотен разных существ: все они были не человеческие, но пугающе напоминали людей. Еще в одной комнате потускневшие голограммы звезд и колец двигались, проходя через тела смотрящих.

– Что это за место? – спросил Харман.

– Своего рода музей, – ответила Сейви. – Думаю, большей части важных экспонатов недостает.

– А кто его создал? – спросила Ханна.

Сейви пожала плечами:

– Думаю, не посты. Не знаю. Но я почти уверена, что этот мост – либо его оригинал, а это, вероятно, копия – стоял когда-то над водой возле города Потерянной Эпохи в месте, которое было тогда западным побережьем материка к северу отсюда. Ты слышал об этом, Харман?

– Нет.

– Возможно, мне приснилось. – Сейви горько хохотнула. – После стольких веков сна память порой шутит со мной шутки.

– Ты и раньше упоминала, что проспала много веков, – сказал Даэман, как показалось Аде, довольно грубо. – Как это понимать?

Сейви провела их по длинной винтовой лестнице в зеленой стеклянной трубе, натянутой между тросами моста, и теперь указала на что-то, напоминающее ряд хрустальных гробов.

– Форма криосна, – сказала она. – Только не в холоде, что глупо, поскольку «крио» изначально обозначало холод. Часть коконов до сих пор действует, до сих пор останавливает движение молекул. Не за счет холода, а за счет какой-то микротехнологии, получающей энергию от моста.

– От моста? – удивилась Ада.

– Вся система – приемник солнечной энергии, – сказала Сейви. – По крайней мере, ее зеленая оболочка.

Ада посмотрела на пыльные хрустальные гробы и попыталась вообразить, что спит в таком, дожидаясь… чего? И сколько? Годы? Десятилетия? Века?.. Она поежилась.

Сейви смотрела на нее, и Ада покраснела. Однако Сейви улыбнулась. Искренней и веселой улыбкой, подумала Ада.

Они поднялись в зеленый стеклянный цилиндр, висящий на ржавом тросе толщиной больше чем в рост Хармана. Ада поймала себя на том, что пытается ступать легко, удерживать свой вес одной только силой воли из страха, что под их тяжестью цилиндр, трос, мост – все рухнет. И вновь она заметила, что Сейви на нее смотрит. На сей раз Ада не покраснела, а нахмурилась – ее утомило, что старуха за ней следит.

Тут все четверо замерли. Казалось, они вошли в зал, где полно народа. Люди стояли по стенам, мужчины и женщины в причудливой одежде сидели за столами, следили за контрольными панелями. Никто из них не двигался и не посмотрел на вошедших.

Даэман подошел к ближайшему мужчине – в пыльном синем костюме с непонятным куском ткани на шее – и дотронулся до его лица.

– Они не настоящие.

Все начали переходить от фигуры к фигуре, глядя на мужчин и женщин в необычайной одежде, с диковинными прическами. У некоторых были странные украшения, татуировки, крашеные волосы и разрисованная кожа.

– Я читал, что когда-то сервиторы имели вид людей… – начал Харман.

– Это не роботы, – возразила Сейви. – Всего лишь манекены.

– Что? – не понял Даэман.

Сейви объяснила.

– Ты знаешь, кого они изображают? – спросил Харман. – И зачем собраны здесь?

– Нет, – ответила Сейви.

Покуда другие осматривали манекены, она отошла в сторонку.

В дальнем конце помещения, в стеклянной нише – как будто на почетном месте – сидел в резном деревянном, обитом кожей кресле мужчина намного ниже других манекенов в зале. Его светло-бурое одеяние напоминало короткое, перехваченное поясом платье из грубого хлопка или шерсти, ноги были обуты в сандалии. Коротышка мог бы показаться смешным, однако все в нем – коротко остриженные седые кудри, ястребиный нос и свирепые серые глаза под тяжелыми бровями – внушали такое почтение, что Ада приблизилась к манекену с некоторой опаской. Мускулистые руки фигуры покрывало такое множество шрамов, короткие пальцы с такой властностью сжимали деревянные подлокотники, да и все изваяние производило впечатление такой скрытой мощи – не только телесной, но и душевной, – что Ада остановилась в шести футах от него. Мужчина выглядел старше, чем обычно выбирали люди в эту эпоху – между Второй Двадцаткой Хармана и возрастом Сейви. Над краем туники Ада видела седые волосы на широкой бронзовой груди.

Даэман вышел вперед.

– Я его знаю. – Он ткнул пальцем. – Видел раньше.

– В туринской драме, – подсказала Ханна.

– Точно, точно. – Даэман защелкал пальцами, напрягая память. – И звали его…

– Одиссей, – сказал мужчина в кресле. Он встал и шагнул навстречу ошарашенному Даэману. – Одиссей, сын Лаэрта.