Диомед, которого буквально несет в бой облаченная в доспех, сокрытая в облаке, управляющая конями Афина, мчится навстречу Аресу.

Я по-прежнему с трудом верю своим глазам. Сначала усиленный аргивянин, сын Тидея, ранил Афродиту. Теперь самому богу войны предстоит поединок с Диомедом. Аристейя с богом. Невероятно.

Арес в своей обычной манере еще сегодня утром обещал Афине и Зевсу помочь грекам, а теперь, подстрекаемый насмешками Аполлона и собственной вероломной натурой, беспощадно разит аргивян. Только что он убил Перифаса, сына Охезия, лучшего воина в этолийских частях греческой армии, и как раз срывает с того доспехи, когда внезапно поднимает глаза и видит несущуюся на него колесницу Афины. Сама богиня окутана маскировочным облаком тьмы. И хотя Арес должен понимать, что за туманом скрывается бессмертный, он не дает себе труда заглянуть за маскировку, так рвется убить Диомеда.

Арес бьет первым – бросает копье с меткостью, на какую способен лишь бог. Копье летит над бортом колесницы, прямо в сердце Диомеда, но Афина, высунув из облака руку, отбрасывает древко в сторону. Мгновение Арес ошалело смотрит, как его божественное копье вонзается наконечником из вольфрамового сплава в каменистую землю.

Колесница несется мимо; наступает черед Диомеда. Он перегибается через край колесницы и бьет своим, энергетически усиленным бронзовым копьем. Благодаря оболочке из планковского поля, которой поделилась Афина Паллада, человеческое оружие пронзает сперва силовой щит бога войны, затем узорчатый пояс бога войны и, наконец, олимпийские внутренности бога войны.

Арес кричит от боли. Недавний вопль Афродиты, от которого содрогнулась планета, сейчас кажется шепотом. «Страшно, как будто бы девять иль десять воскликнули тысяч сильных мужей на войне, зачинающих ярую битву», – описал его крик Гомер. Оказывается, это было мягко сказано. Во второй раз за сегодняшний кровавый день обе армии прекращают бойню в смертном ужасе от божественного звука. Даже благородный Гектор, занятый благородным делом – прорубиться сквозь аргивское мясо и убить отступающего Одиссея, – останавливает натиск и оборачивается туда, где ранили Ареса.

Диомед спрыгивает с колесницы, чтобы добить поверженного, однако Арес, корчась от божественной боли, начинает расти и преображаться, теряя человекоподобный вид. Воздух вокруг Диомеда, прочих греков и троянцев, сражавшихся за тело забытого теперь Перифаса, внезапно заполняется землей, обломками, обрывками ткани и кожи. Арес отбрасывает человеко-божественный облик и превращается в… нечто иное. Там, где он стоял минуту назад, взмывает вихрь черной плазменной энергии, его статическое электричество разряжается молниями в троянцев и аргивян без разбора.

Диомед отшатывается; ярость циклона на время приглушила его кровожадность.

Бог войны исчезает, квитируется на Олимп, придерживая кишки залитыми ихором руками. Поле брани замирает, почти как если бы боги вновь остановили время. Но нет: птицы по-прежнему летают, ветер по-прежнему дует, пыль по-прежнему оседает. Люди замерли от благоговейного ужаса.

– Ты хоть раз в жизни видел что-нибудь подобное, Хокенберри? – раздается над ухом.

Я вздрагиваю от неожиданности – совершенно забыл, что Найтенгельзер здесь.

– Нет, – отвечаю я.

С минуту мы молча смотрим, как смертный бой закипает вновь. Тут укутанная облаками Афина исчезает из несущейся колесницы Диомеда, и я отхожу от Найтенгельзера.

– Морфирую и гляну, как восприняла это царская семья на стенах Трои, – говорю я ему, прежде чем пропасть из вида.

Я действительно морфирую, но это лишь уловка, чтобы скрыть мое настоящее исчезновение. Скрытый клубами пыли и смятением в троянских рядах, я надеваю Шлем Аида, активирую медальон и квитируюсь за раненым Аресом по его квантовому следу через искаженное пространство к Олимпу.

Я выхожу из квантового перехода не на зеленые лужайки Олимпа и даже не в Чертог богов, а в просторное помещение, которое похоже скорее на пост управления медицинской клиники двадцатого столетия, чем на любое из зданий, виденных мною на Олимпе. В стерильной по виду обстановке стоят кучками боги и другие существа, и на полминуты после фазового перемещения я задерживаю дыхание – опять! – и с колотящимся сердцем силюсь понять, различают ли меня божества и их подчиненные.

Очевидно, нет.

Арес сидит на столе типа операционного. Над ним нависают какие-то машины. Три гуманоидных, но не совсем человеческих сущности либо конструкта суетятся подле него. Возможно, это роботы, только куда более органические и чужие с виду, чем те роботы, которых воображали в мои дни. Один из них подсоединяет капельницу, другой водит ультрафиолетовым лучом по распоротому животу Ареса.

Бог войны по-прежнему держит внутренности обеими руками. Он страдает, он напуган и зол. В общем, вылитый человек.

Вдоль длинной белой стены стоят высокие (не меньше двадцати футов) стеклянные баки; в каждом бурлит лиловая жидкость, плавают толстые нити, шланги и… боги. Высокие, загорелые, безукоризненные человеческие тела в различной степени то ли разложения, то ли восстановления. Я вижу брюшные полости, белые кости, красное мясо, тошнотворный отблеск голого черепа. Богов трудно признать, но во втором с краю баке плавает голая Афродита. Тело почти идеально, только идеальная кисть почти отсечена от идеальной руки. Вокруг разорванных связок, сухожилий и кости вьется клубок зеленых червей, не то пожирая их, не то сшивая. Может быть, то и другое разом. Я отвожу взгляд.

В помещение входит Зевс. Он стремительно шагает мимо медицинских мониторов без элементов управления, мимо роботов, одетых во что-то похожее на синтетическую плоть, мимо младших богов, которые склоняют голову и расступаются в страхе. На миг владыка богов поворачивается ко мне, пронзительные глаза под седыми бровями смотрят прямо на меня, и я понимаю, что обнаружен.

Я жду громового раската и молнии. Однако ничего не происходит. Зевс отводит взгляд – с улыбкой? – и останавливается перед Аресом, который по-прежнему сидит согнувшись на операционном столе между высокими машинами и медицинскими роботами.

Зевс встает перед раненым богом, скрестив руки на груди, тога ниспадает складками, голова опущена, седая борода тщательно расчесана, седые брови, наоборот, косматы и угрюмы, голая грудь излучает бронзовое сияние и силу, лицо сурово. Я бы сказал, что он больше похож на сердитого директора школы, чем на встревоженного отца.

Арес заговаривает первым:

– Отец Зевс, не обидно ли тебе смотреть на такое человеческое бесчинство! Мы – вечные бессмертные боги, но, разрази меня гром, терпим оскорбления – из-за твоей божественной воли и противоречивых желаний, – как только проявляем доброту к этим смертными паршивцам. Мало нам сражаться с этими нанопсихованными сукиными детьми, владыка Зевс, нам приходится бороться и с тобой.

Арес переводит дыхание, кривится от боли и ждет. Зевс молчит, но по-прежнему хмурится, словно обдумывает услышанное.

– И Афина! – возмущается раненый. – Ты слишком многое позволяешь этой девчонке, о сын Крона. С тех пор как ты родил ее из своей головы – это дитя хаоса и разрушения, – ты позволяешь ей делать, что она пожелает, ни в чем не ограничивая ее волю. И теперь она превратила смертного Диомеда в оружие против нас, богов!

Распаленный собственной речью, Арес брызжет слюной. Мне по-прежнему видны голубовато-серые кольца кишок в чем-то, что кажется золотой кровью.

– Сперва она подбила этого… смертного покуситься на Афродиту, ранить ее в запястье, пролить божественную кровь. Помощники Целителя сказали мне, что она пробудет в чане целый день. Затем Афина велела Диомеду напасть на меня! На бога войны! И его наноулучшенное тело оказалось таким проворным, что, не будь я еще стремительнее, мне пришлось бы пробыть в баке несколько дней, а то и недель; возможно, меня бы даже пришлось воскрешать. Если бы он пронзил копьем мое сердце, я и сейчас бы корчился среди человеческих трупов, мучился бы еще ужаснее, чем теперь, силился бы подняться и падал вновь под ударами смертной бронзы, слабый, как какая-нибудь бездыханная тень из наших прежних земных дней, и…

– ДОВОЛЬНО! – ревет Зевс, и не только Арес умолкает, но и все боги и роботы замирают. – Хватит выть, ты, лживая, двуличная гнида! Ты смертным-то недостоин зваться, а уж тем более богом!

Арес моргает, открывает рот, однако (разумно, я полагаю) решает не перебивать Зевса.

– Послушать, как ты воешь от пустяковой царапины! – Зевс разводит мощные руки и выставляет исполинскую ладонь, как будто сейчас по его велению бог войны исчезнет без следа. – Ты жалкий лицемер, самый гнусный из всех ничтожеств, избранных сделаться богами, когда пришло время вашей Перемены! Трусливый пес, которому по сердцу одна лишь черная гибель да кровавая мясорубка войны! Весь в мать, так же злопамятен и жесток, а я должен признать, мне порою трудно обуздывать Геру, особенно если кто-нибудь решает вмешаться в ее любимый проект, например перебить всех ахейцев до единого.

Арес сгибается пополам, как будто слова Зевса причиняют ему боль, но я думаю, дело в том, что шарообразный робот, зависнув в воздухе, штопает ему живот чем-то похожим на карманную швейную машинку промышленной мощности.

Не обращая внимания на врачей, Зевс начинает расхаживать взад-вперед. Он поворачивает в двух ярдах от меня и вновь останавливается перед Аресом.

– Надеюсь, ты так страдаешь из-за наущений Геры, о бог войны… – В голосе Зевса звучит божественный сарказм. – Я бы охотно дал тебе умереть…

Арес смотрит на него в полном ужасе.

– А ты как думал? – хохочет Зевс, глядя на его перепуганное лицо. – Не знаешь, что мы можем умереть? Так, что не спасет ни целебный чан, ни реком-воскрешение? Можем, сын мой, можем.

Арес в смятении смотрит вниз. Машинка почти убрала божественные внутренности на место и теперь сострачивает последние мышцы.

– Целитель! – гремит Зевс.

Из-за булькающих баков появляется что-то высокое и не слишком человекоподобное. Оно больше похоже на сороконожку с множеством членистых лап, чем на механизм. Пятнадцатифутовое сегментированное тело увенчано красными мушиными глазами и затянуто ремнями, на которых болтаются всевозможные устройства и куски чего-то органического.

– Ты все равно мой сын, – уже мягче говорит Зевс, глядя на кривящегося от боли Ареса. – Ты мой сын, как я – сын Крона. От меня родила тебя твоя мать.

Арес тянется к отцу окровавленной рукой, но тот словно этого не замечает.

– Но знай, Арес. Родись ты от семени другого бога и вырасти в такую никчемную дрянь, я давно бы зашвырнул тебя в ту черную бездну, где ныне корчатся титаны.

Зевс жестом подзывает Целителя, поворачивается и выходит.

Я опасливо отступаю (младшие боги тоже), когда исполинский Целитель поднимает Ареса пятью руками, несет к свободному баку, подсоединяет к различным волокнам, щупальцам и трубкам, после чего бросает в булькающую лиловую жидкость. Погрузившись с головой, Арес закрывает глаза. Зеленые черви вылезают из отверстий в стекле и набрасываются на поврежденные божественные потроха.

Я решаю, что пора уходить.

Я постепенно осваиваю квантовую телепортацию с помощью медальона. Отчетливо представь место, куда хочешь попасть, и устройство квитирует тебя туда. Я со всей ясностью воображаю университетский городок в Индиане последних лет двадцатого века, и… ничего не происходит. Вздохнув, я мысленно рисую общежитие схолиастов у подножия Олимпа.

Медальон вмиг переносит меня туда. Я возникаю перед красными ступенями, ведущими к зеленой двери казармы из красного камня, по-прежнему невидимый в Шлеме Аида.

Я смертельно устал и хочу одного: дойти до койки, скинуть снаряжение и заснуть. Пусть перед Музой отчитывается Найтенгельзер.

Словно прочитав мои мысли, Муза возникает в двух ярдах от меня и поворачивается к двери. Это очень странно. Муза никогда прежде не посещала казарму, мы всегда ездили к ней на хрустальном эскалаторе. Таинственное изобретение Аида по-прежнему действует, так что я иду за ней в общее помещение.

– Хокенберри! – орет она зычным божественным голосом.

Из комнаты первого этажа появляется Бликс – молодой гомеровед из двадцать второго столетия, работающий в Илионе в ночную смену. Он ошалело трет заспанные глаза.

– Где Хокенберри? – вопрошает моя Муза.

Бликс лишь разевает рот и беспомощно трясет головой. Он вышел в чем спал – в семейных трусах и несвежей майке.

– Хокенберри! – нетерпеливо требует Муза. – Найтенгельзер сказал, он отправился в Илион, но там его нет. Ты видел здесь кого-нибудь из дневной смены?

– Нет, богиня. – Бедняга склоняет голову в попытке изобразить почтение.

– Иди спать, – презрительно бросает Муза.

Она быстрым шагом выходит наружу, смотрит на побережье, где сотни зеленых человечков тянут из карьера каменные головы, и квитируется прочь. Слышится тихий хлопок: это воздух устремился в пустоту.

Я мог бы отправиться по ее следу в фазовом пространстве, но… зачем? Муза, разумеется, хочет получить назад шлем и медальон. Покуда Афродита в чане, она не знает, где я и что делаю, и, готов поспорить, кроме Афродиты, одной лишь Музе известно, что я получил шпионское снаряжение.

И возможно, даже Муза не знает, какую роль назначила мне Афродита.

Следить за Афиной, а потом ее убить.

Зачем? Даже если Зевс не запугивал Ареса, а сказал правду и боги могут умереть по-настоящему, по силам ли простому смертному их прикончить? Сегодня Диомед пытался убить двух богов.

И сумел вывести их из строя, так что теперь они плавают в баках с зелеными червями.

Я качаю головой. Внезапно наваливается страшная усталость и растерянность. Противлению богам, в котором я поклялся себе сутки назад, фактически пришел конец. Завтра к этому времени Афродита меня уничтожит.

Куда бежать?

От богов надолго не спрячешься, а если Афродита заподозрит меня в таком намерении, она сразу пустит мои кишки себе на подвязки. И как только богиня любви вернется завтра в строй, она меня разыщет.

Можно квитироваться на поле битвы и позволить Музе себя отыскать. Это лучший выход. Даже если она отберет снаряжение, Муза, вероятно, не станет меня убивать, пока Афродита не выйдет из бака.

Так что мне терять?

Один день. Афродита будет в баке один день, а больше никто из богов не сможет меня увидеть или отыскать, пока она не вернется. Один день.

По сути, мне остался один день жизни.

С этой мыслью я наконец решаю, куда отправлюсь.