Но огненный шторм еще не закончился. Нас продолжали с остервенением колотить.

Я снова высунулся из «птички», чтобы проверить остальные вертолеты. Большинство вражеских орудий стреляли по головной машине, что давало им идеальное упреждение для удара по нам. Вот почему наш вертолет получил такие повреждения. Затем что-то ударило меня сзади, почти выбросив из вертолета. Мое правое бедро онемело, и я почувствовал, как по заднице и ноге стекает влага. «О, черт, они отстрелили мою задницу», — подумал я, засунув руку за спину, чтобы найти рану. Но вместо этого обнаружил разлетевшуюся на куски флягу. Я с удовольствием посмотрел на свою руку, мокрую от воды, но не от крови.

Оглянувшись на другую сторону «птички», я увидел, что на той стороне все так же плохо, как и на этой. Ничего, кроме моря красных трассеров и раненых людей. Я повернулся назад, чтобы снова высунуться наружу и попытаться увидеть цель; мы уже должны были быть почти у цели.

Как раз в тот момент, когда мы вели ужасающе интенсивный огонь, я увидел, как борт номер пять нарушил строй и нырнул в глубокую долину, подставляясь под поток огня из 23-миллиметровки. За ним потянулся густой серый шлейф, и он быстро снижались — но все еще летел, значит, управление летчики не потеряли. Я надеялся, что им удастся добраться до безопасного места и посадить вертолет на землю.

Вдруг впереди показалась цель.

Альберт держал на коленях смотанный трос для быстрого спуска и уже встал на колени, чтобы выбросить его, когда я крикнул группе: «Приготовиться!» Как только мы набрали высоту, Стэн заставил замолчать пулемет на другой стороне долины. Мы все посмотрели вниз — на заброшенный и пустой комплекс. Это проклятое место было заброшено! Главные ворота тюрьмы были широко открыты, как и все двери, которые мы могли наблюдать сверху. Окна были разбиты, а двор зарос сорняками и кустарником. Земля была завалена сломанной мебелью и мусором, а запах этого места я почувствовал даже с вертолета. Пахло, как в писсуаре.

— Нет! Нет! Нет! Нет! — закричал я Альберту, отрицательно качая головой, пока он занимал положение, чтобы сбросить трос. Боб закричал по рации: — Уходим отсюда! — когда он и остальные командиры групп пришли к тому же выводу, что и я: «Пустышка!»

Вертолеты «клюнули» носами, чтобы набрать скорость и выйти из ужасного огня, который по нам вели. Через несколько секунд мы оказались над океаном, вне зоны досягаемости зенитных орудий. Я посмотрел на воду, — что за зрелище! — повсюду виднелись корабли ВМС. Здорово! На кораблях есть врачи, а мы остро нуждались в медицинской помощи. У Дэна был шок от ранения в живот, а штурман быстро отключался.

На нашей «птичке» пока никто не погиб и не умер, но, если быстро пересчитать по головам, оказалось, что у нас восемь раненых. Восемь из пятнадцати — довольно высокий показатель, но если откровенно, я был поражен тем, что мы все еще живы. И еще больше я был поражен тем, что вертолет все еще летел. Если бы мы летали на этом задании на старых «Хьюи», нас бы уже всех сбили. «Эти “Блэкхоки” — чертовски крутые “птички”», — думал я, пока мы проносились над поверхностью океана. Но я никогда, никогда не видел такого концентрированного и эффективного огня с земли. «Казалось, они знали, когда и откуда мы появимся».

Все испытание длилось не более десяти минут, но казалось, что прошло несколько жизней. Даже сейчас, вспоминая об этом, я внутренне содрогаюсь. Как объяснить, что такое оказаться в центре внимания двадцати пулеметов? Это хуже, чем попасть под артиллерийский обстрел. По крайней мере, когда по тебе лупят большие пушки, есть возможность укрыться. Даже если вас поймали на открытой местности, вы можете укрыться на земле — и поверьте мне, вы постараетесь спрятаться даже за густой травой, если это все, что у вас есть.

Но в воздухе нужно просто взять себя в руки. Вы делаете себя настолько маленьким, насколько это возможно. Вы даже думаете о малом. Вы втягиваете голову как можно глубже в плечи, стягиваете все мышцы в узел, притягиваете конечности так плотно, как только можете, и делаете маленькие неглубокие вдохи. Когда вы видите, как в вас летят трассирующие струи, в голове постоянно крутится мысль, что между каждой трассирующей пулей есть еще четыре пули, которые вы не видите.

Мы садились на маленькую вертолетную площадку на задней палубе эсминца — как я узнал позже, это был «Мусбраггер», — потом шлепнулись о палубу и остановились. «Вытащить раненых и затащить их внутрь», — это все, о чем я мог думать, пока пытался выпрыгнуть. С тех пор, как мы покинули Барбадос, я сидел с согнутой под себя левой ногой, не в силах пошевелиться. Нога онемела и затекла, но я этого не знал, и когда попытался выпрыгнуть из вертолета, она подкосилась подо мной, и я рухнул на палубу. Перекатившись и осмотрев ногу на предмет неизвестной раны, я с радостью обнаружил, что ее нет.

Я пытался подняться на ноги, чтобы помочь членам экипажа корабля, которые вытаскивали раненых из «птички», но тут мне помог член экипажа, руководивший посадочной площадкой, который спросил с шокированным выражением лица:

— Ты в порядке, приятель?

— Да, я в порядке, — крикнул я, перекрикивая рев вертолета. — Моя нога онемела, вот и все.

— У тебя лицо и голова в крови! — закричал он в ответ.

Я провел рукой по черепу и лицу и отдернул ее — все было в крови. Потом до меня дошло — это не моя, это была кровь раненого штурмана, сидевшего прямо передо мной в вертолете.

— Это не моя, — ответил я.

— Хорошо, — закивал он мне в ответ. — А теперь помоги мне заставить летчика улететь отсюда, пока мы не столкнули его за борт.

— Почему? — крикнул я через рев вертолета.

— Потому что он настолько дырявый, что когда вы заходили на посадку, я мог видеть сквозь него. Топливо и гидравлическая жидкость в него льется, как из решета. Это угроза безопасности корабля.

— Это твоя проблема, — ответил я, прихрамывая, чтобы помочь раненым. Но это была крепкая «птичка». Она летала и сражалась весь оставшийся день.

Всех нуждавшихся в медицинской помощи мы затащили в небольшой отсек перед вертолетной площадкой. Внутри, на его палубе вповалку лежали раненые с первого и второго вертолета, в воздухе чувствовался медный привкус крови. Смайли был спецназовцем-медиком, и уже работал с санитарами ВМС и судовым врачом. Я помог поставить капельницы, а затем переместился поближе, чтобы переговорить с ребятами.

Я посидел с Дэном перед тем, как прибыл вертолет, чтобы доставить его в операционную на госпитальном судне «Иводзима». Он был серым, сидел с расширенными от потери крови и вызванного этим шока глазами. Но как раз перед тем, как его отнесли в вертолет, снизу прибежал Смайли с кислородным баллоном, надел ему на лицо маску и дал кислород. Через несколько секунд бледность смерти покинула его лицо, а размер зрачков начал уменьшаться.

Потом я переключился на разговор с одним из наших радистов, который скрипел зубами и ругался от боли. Он был дважды ранен в бедро, почти в одно и то же место. Когда в него попал первая пуля, он прижал руку к ране — как раз вовремя, чтобы вторая пуля оторвала кончики двух пальцев. Теперь радист лежал на животе с разорванной на куски задней частью правого бедра. Я спросил его, как он себя чувствует, и он ответил, что нога его не сильно беспокоит, но пальцы болят просто адски!

Чуть в стороне, с задумчивым выражением лица, сидел Андрес. Я сел рядом с ним и спросил, не думает ли он, что ему стоит обратиться к медику. Он только покачал головой и ответил:

— Нет.

Я оставил его в покое и пересел к Греггу Халлигану, одному из наших новичков, который тоже сидел в одиночестве. У Грегга было грустное, как у побитой собаки, выражение лица, и я решил поднять ему настроение.

— Эй, парень, как дела, ты ведь не ранен? — спросил я, хлопая его рукой по спине.

— Не, я в порядке, наверное. Но у меня болит нога, — сказал он, оглядывая комнату, полную раненых людей. — Я сидел на ней всю дорогу от Барбадоса, и она затекла. Теперь она адски болит.

— Что ж, дай мне взглянуть на твою ногу, — сказал я, пытаясь свести все к шутке. — Может быть, все, что ей нужно, это небольшой массаж, чтобы она снова стала как новая. Какая из них?

Он выдвинул вперед левую ногу. Я взглянул на нее и сказал:

— Друг мой, у этой ноги есть все основания для боли. Ты ранен чуть ниже края ботинка. Пуля попала спереди и вошла примерно на полдюйма в глубину.

Он посмотрел вниз на свою ногу, немного пошевелил ею и с удивлением в голосе произнес:

— Черт возьми. Неудивительно, что она болит.

Его лицо почти сразу же просветлело. Ничто так не бодрит человека, как осознание того, что ты ранен. Мы наложили ему на ногу повязку.

Вертолет возвращался за нами, так что ходячие и легко раненые поднялись на борт, чтобы вернуться на остров и закончить свою работу. Рейнджеры уже находились в нескольких минутах от цели, и мы должны были помочь зачистить возвышенности над аэродромом, где им предстояло приземляться. До берега было меньше мили, поэтому мы пролетели над поверхностью воды в направлении конца аэродрома, выходящего в сторону моря. Несколько других вертолетов уже приземлилось, и ребята двинулись вверх по холмам, покрытым кустарником, чтобы уничтожить стрелков или пулеметы, которые могли помешать выброске парашютистов.

К нам присоединилась группа Дона Фини, и вместе мы переместились на один из хребтов, где, выстроившись цепью, начали продвигаться к самой высокой точке холма. Мы только добрались до вершины, как кто-то крикнул:

— Вон самолеты!

Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть вереницу низко летящих с востока C-130. Но когда они приблизились к переднему краю аэродрома, первые два самолета были обстреляны из автоматических пушек. Ведущий самолет отвалил в сторону, но остальные продолжали приближаться, и тогда мы увидели, как из них в небо выходят рейнджеры. Они прыгали на такой низкой высоте, что их парашюты раскрывались лишь за несколько секунд до того, как они приземлялись. Черт возьми, захватывающее зрелище! Это была первая боевая парашютно-десантная операция со времен Второй мировой войны.

Мы быстро достали несколько сигнальных панелей для быстрого опознавания с воздуха, чтобы дать им знать, что здесь свои войска, и открыли огонь через хребет в направлении тех 23-миллиметровых зенитных пушек, чтобы создать зенитчикам повод для беспокойства. Первая волна самолетов выбросила около роты рейнджеров, и теперь транспортники кружили и возвращались для выброски второй волны десанта. Рейнджеры оказались разбросаны по всей длине взлетно-посадочной полосы длиной в десять тысяч футов, и только освободились от парашютов, когда на аэродром выкатились два бронетранспортера, открывших огонь из пулеметов и тяжелых автоматических пушек.

— О, черт! Только не это! — крикнул я в расстройстве. — Эти сукины дети порежут наших людей на куски.

Но почти сразу после того, как машины достигли центра взлетно-посадочной полосы, рейнджеры открыли по ним огонь из двух 90-миллиметровых безоткатных орудий, что положило конец угрозе со стороны бронетехники на Пойнт-Салинас. Теперь над головой находилась вторая волна, и воздух был полон зеленых парашютов, под которыми болтались храбрые мужчины.

Поэтому автоматическое оружие переключилось с самолетов на людей, находившихся в воздухе и на земле.

«Это плохо, плохо, очень плохо!» — размышлял я, наблюдая за огнем с дальнего конца взлетно-посадочной полосы. Именно в этот момент подразделение наиболее уязвимо — в тот момент, когда люди приземляются, а их командиры разбегаются, и у них нет времени на реорганизацию.

Но потом мне предстало удивительное зрелище. Рейнджеры поднялись с земли, как единый организм, выкрикивая свой боевой клич, и атаковали прямо через летное поле в направлении вражеских орудий. В течение десяти минут орудия замолчали. Третья и последняя волна десанта прошла почти без помех.

Позже в тот день я узнал, что спонтанную атаку через летное поле возглавил капрал. Кто-то сказал, что этот парень вскочил с земли и с криком: «Хватит с меня этого дерьма!» — и бросился через аэродром в сторону вражеских позиций. Каждый человек, находившийся рядом с ним, тоже вскочил, чтобы последовать за ним, и атака распространилась как лесной пожар по всей протяженности аэродрома. Проклятье! Какие солдаты!

Мы переместились на соседний холм, чтобы посмотреть, сможем ли мы оказать какую-нибудь поддержку, но теперь это был чисто пехотный бой, и, кроме того, мы были довольно ослаблены. Несколько минут спустя начали приземляться самолеты и выгружать войска и снаряжение. На своих C-141 прибыл эскадрон. Они вытащили «Маленькие птички», которые собирались использовать, разложили лопасти, включили двигатели и взлетели, чтобы атаковать Форт-Руперт. Вернулись они через десять минут. Зенитный огонь из тяжелых орудий вокруг форта был настолько сильным, что пилоты не решились в него влетать — и, на мой взгляд, вполне обоснованно.

Примерно в то же время, когда вернулся эскадрон «А», появилась и группа Стива Энсли. Они отправились на задание по спасению ребят, которые разбились на пятой «птичке».

Борт почти долетел до побережья, прежде чем упасть. Летчик смог направить «птичку» к земле, но при приземлении она сильно приложилась. Вся гидросистема оказалась перебита, поэтому летчик практически не мог управлять вертолетом, когда врезался в деревья. Удар оказался настолько сильным, что хвост полностью отломился, а лопасти несущего винта разлетелись во все стороны, после чего «птичка» дважды перевернулась. По милости Божьей, только одного человека выбросило при переворачивании, но его придавило вертолетом. Он оказался наполовину зажат под ним как раз в тот момент, когда они загорелись, и в это же время напал кубинский патруль.

Люди на борту были в очень плохом состоянии из-за травм, полученных при крушении. Более половины из них ослепила обжигающе горячая гидравлическая жидкость, хлеставшая из пробитых магистралей. Но даже ослепший и дезориентированный Крис Кейбл сумел проползти вверх по склону в направлении атакующих кубинцев. Прислушиваясь к выстрелам и стреляя на звук, он смог сдержать их натиск.