Я оглядел осунувшиеся лица остальных людей, столпившихся в пропахшем плесенью бункере, пока майор морской пехоты продолжал свой доклад.

— Последний момент — это то, что так затрудняет нам борьбу с ними. Когда это были одиночные стрелки, наши собственные снайперы могли справиться с проблемой. Но эти парни, похоже, обнаружили ограничения в наших правилах применения оружия и воспользовались этим. Они знают, что мы не можем позволить себе лишние жертвы среди гражданского населения, поэтому, открывая по нам огонь под прикрытием окружающих их детей, они поставили нас в тупик.

Мы не можем вести ответный огонь. Наши снайперы сообщили мне, что, хотя они, вероятно, и смогут вычислить в толпе отдельного стрелка, почти наверняка пуля пройдет сквозь него и попадет, по крайней мере, еще в одного человека. Этим другим человеком может быть ребенок, а это цена, которую мы не хотим платить.

До сих пор у нас было несколько раненых — к счастью, никто не был убит. Но если так пойдет и дальше, то потеря нескольких морских пехотинцев — вопрос времени. Уверен, что мне не нужно говорить вам о том, как это повлияло на моральный дух. Нам сказали, что у вас есть ответ на эту проблему. Если это так, мы будем очень признательны за помощь.

Майор морской пехоты закончил свой внутренний монолог и спокойно ждал ответа.

Андрес и я получили информацию о проблеме, с которой столкнулись морские пехотинцы в Бейруте, всего за пару дней до этого. Сначала нам сказали, что у морпехов проблемы со случайными стрелками, обстреливающими их позиции в районе бейрутского аэропорта. Это звучало странно, потому что морские пехотинцы всегда являлись высококлассными снайперами. В отличие от сухопутных войск, подразделения морской пехоты имеют в штате хорошо обученные снайперские команды, и командиры-морпехи знают, как их использовать. Мы неоднократно стреляли с морскими пехотинцами и считали их лучшими в своем деле. Но потом мы узнали остальную часть истории, и все стало на свои места.

Снайперы морской пехоты не могли стрелять, потому что снайперский патрон со 173-грановой, полностью оболочечной, пулей, используемый ими, был создан для обеспечения стабильности и точности — и высокой проникающей способности.

Это была одна из первых проблем, с которой мы столкнулись, когда решали, как стрелять в переполненном людьми месте при выполнении контртеррористической задачи: как убить одного человека в группе на большом расстоянии, не причинив вреда остальным? Это была главная дилемма «штурма под открытым небом» — нападения на открытой местности, когда террорист окружен заложниками и защищается ими. Это была техника, которой, по крайней мере, один раз успешно воспользовался Карлос Шакал,¹¹⁵ великий организатор терроризма, чтобы перебраться из здания в автобус, а затем, в конце концов, и в самолет для побега. Но мы разгадали этот код много лет назад.

Ответ пришел в виде пули, которая была бы точной и мощной, но при этом оставалась бы в теле человека после попадания. Проведя несколько экспериментов в течение первого года обучения, мы придумали винтовочные патроны, которые решили эту проблему.

Снарядив вручную патрон легкой пулей облегченной конструкции, имеющую очень высокую начальную скорость, мы получили точный боеприпас, который при попадании в цель терял свою энергию так быстро, что пуля оставалась в теле жертвы, не выходя с другой стороны. Компромиссом при использовании этого патрона стало то, что дальность его действия была несколько ограничена.

Несмотря на то, что пуля вылетала из ствола с очень высокой скоростью, тот же небольшой вес, который заставлял ее быстро терять энергию при ударе, также заставлял ее быстро терять скорость в полете. При этом пуля отлично работала на дистанциях до четырехсот метров или около того. Как мы узнали? После расчетов и предварительных исследований мы провели эмпирические испытания на различных дистанциях на живых козах. Никому не нравилось стрелять в животных, но поскольку испытания проводились ради того, чтобы избежать убийства невинных людей, они имели меньший вес в великом балансе вещей.

Когда передо мной с Андресом поставили эту задачу, мы сначала провели несколько часов в комнате для снаряжания боеприпасов, где подготовили патроны, затем еще пару часов на полигоне, чтобы подтвердить настройки прицелов своих винтовок, использующих эти боеприпасы. Затем мы поднялись на борт транспортного самолета ВВС для длительного перелета в Бейрут.

Я знал, что морские пехотинцы были не в восторге от просьбы о помощи в этом деле. Ни одна структура не любит обращаться за помощью к другой службе или ведомству. Но я также кое-что знал о морских пехотинцах, то, что не было общеизвестным: они очень умные люди. В отличие от своего грубоватого и неуклюжего публичного образа, морская пехота — это род войск, который использует свою голову. Там верят в применение насилия, когда это необходимо, но там также верят в то, что применять его нужно с умом. Убежден, что это потому, что ими руководят самоотверженные и высококлассные офицеры. Мне всегда нравилось работать с морскими пехотинцами.

На время нашего пребывания здесь я попросил и получил во временное распоряжение пехотный взвод. Я хотел, чтобы он находился в состоянии круглосуточной готовности. Морпехи должны были оставаться вне поля зрения, но одно отделение должно было быть экипированным и готовым к бою, в то время как остальные военнослужащие отдыхали бы прямо на месте. Приятно было иметь подкрепление, готовое прийти на помощь, если мы разворошим осиное гнездо. Никогда нельзя сказать, что может случиться в таком месте.

После инструктажа командира взвода и его командиров отделений мы с Андресом достали свои оптические прицелы и провели остаток дня, осматривая местность, ставшую привычную для морпехов. Определив несколько потенциальных позиций для укрытия, мы потом сделали подробную схему местности, после чего, оставшись на своем наблюдательном пункте, вели наблюдение в течение двух часов после наступления полной темноты, — нам нужно было познакомиться с местностью как при низкой освещенности, так и после наступления темноты.

Затем мы вернулись в штаб морской пехоты для получения рациона «С» и последнего совещания с майором. Когда мы, наконец, вышли оттуда, все должны были вести себя привычным образом. Нам не хотелось, чтобы кто-то наблюдал за нашими передвижениями или оказывал нам помощь, если мы сами того не потребуем. Радиомолчание было обязательным условием. Если бы нам понадобилась помощь, мы бы ее вызвали. Пока «дежурное отделение» бодрствовало, находилось в полном снаряжении и готово к действиям, остальные военнослужащие взвода быстрого реагирования могли спать. На самом деле, мы предпочитали работать именно так.

Мы должны были находиться на позиции четыре дня. Если по истечении этих четырех дней задача не будет решена, мы должны были отойти, пополнить запасы и вернуться на позицию. Приходили и уходили мы только ночью, и всегда сначала делали радиовызов. Отметив на карте свои вероятные позиции, я попросил майора проследить за тем, чтобы ночью никто не пускал сигнальные ракеты. Если нам нужно будет передвигаться, то только в темное время суток, и мы не хотели, чтобы наша позиция оказалась демаскирована. Это был простой план, не требующий особого взаимодействия, нужно было только, чтобы каждый вел себя спокойно, пока задача не будет выполнена.

Крайний раз проверив снаряжение, мы сообщили командиру взвода, который отвечал за этот участок, что уходим, и прокрались в темноту, расположившись между позициями морских пехотинцев и людьми, которые стреляли по ним.

Мы устроили свое гнездо посреди большой разбросанной кучи обломков и мусора. Само место выглядело так, будто его использовали для утилизации материалов из разрушенных зданий, и, видит Бог, подобного мусора здесь было предостаточно. Удовлетворившись своей позицией, мы по очереди выползли наружу и вперед, чтобы осмотреть ее со стороны противника через очки ночного видения. Это был не самый идеальный способ проверки укрытия, но это было лучшее, что мы могли сделать в данных обстоятельствах.

Затем мы измерили расстояния и углы до нескольких близлежащих местных предметов. Завтра нам предстояло взять на прицел возможные цели, а после, используя тригонометрические таблицы в своих снайперских книжках, рассчитать до них дистанции. Несмотря на то, что у нас с собой был новый лазерный дальномер, мы еще не совсем доверяли ему, поэтому хотели проверить его результаты измерений старым проверенным способом.

Наконец мы заняли свои позиции и оба погрузились в «полевой сон» на оставшиеся часы темноты. Старые боевые солдаты знают, о чем я говорю.

Когда вы находитесь в полевых условиях на задании, всегда есть кто-то, кто бодрствует и находится в охранении. Но когда нас только двое, мы не могли разделить сторожевую службу, поэтому ночью полагались на скрытность своей огневой позиции. Полагались на это и на тот факт, что мы оба были обучены спать и отдыхать, но при этом сохранять часть своего сознания в состоянии боевой готовности. Ты спишь, но в то же время бодрствуешь. Ваш разум отдыхает, но если что-то движется рядом, или что-то издает звук, который воспринимается как опасность, вы мгновенно и полностью просыпаетесь.

Полевой сон был не единственным умением снайперов отряда «Дельта» работать с телом. Нас также учили сознательно замедлять пульс, что позволяло нам буквально стрелять между ударами сердца — что очень важно, когда понимаешь, что на большой дистанции стук сердца может отклонить выстрел на несколько футов от траектории. Это также давало нам возможность направлять тепло в разные части тела, так что мы могли выборочно согреть палец на спусковом крючке или ноги, которые слишком замерзли. Мы также могли лежать совершенно неподвижно в течение нескольких часов подряд, позволяя телу отдыхать, хотя разум оставался активным — это давало возможность пристально наблюдать за целью на протяжении многих часов, не теряя внимания (и не отвлекаясь умом), и при этом быть готовым к немедленному действию. Считайте, что это терпение рептилии.

Эти бесценные навыки были приобретены благодаря занятиям по биологической обратной связи, которые мы проходили у психолога подразделения.

Первый день прошел спокойно. На протяжении светового дня мы чередовались в наблюдении через оптический прицел каждые тридцать минут, чтобы свести к минимуму усталость глаз. Пробив пару направлений с помощью лазерного дальномера, и сравнив потом результаты с нашими математическими расчетами, мы убедились, что он идеально точен.

Расстояние до трущоб, которые являлись нашей целью, составляло примерно 250-350 метров. Поверхность земли от нашей позиции до них шла под уклон, между нами находилось несколько разбросанных куч мусора и заброшенные здания. Здесь не было ни одного заметного дерева, только редкая земля, покрытая клочками сорняков и сухим кустарником, среди которого бесцельно бродил старый осел в поисках корма. У крайней правой границы участка виднелся ряд частично разрушенных теплиц, напоминавших о более благополучных временах.

Мы могли видеть довольно много людей, занимающихся своими повседневными делами, и, как всегда, когда смотришь на них через мощные линзы, мы вскоре стали узнавать людей, за которыми наблюдали. Несколько маленьких мальчиков вышли в кустарник между нами и деревней, и я наблюдал, как они бегали взад-вперед, крича и шлепая палками по земле. «Что, черт возьми, они делают?» — недоумевал я. Затем один из них поднял трофей, и другие мальчишки подбежали полюбоваться его добычей. Они охотились на ящериц.

Я надеялся, что охота не приведет пацанов к нашему укрытию. Чтобы обнаружить наше местонахождение, им пришлось бы на нас наступить, но мальчишки имеют привычку совать нос во всякие места. Если бы дети нас обнаружили, то мы бы просто ушли и попытались выполнить задание позже, но конечно, это усложнило бы все дело. Единственный случай, когда нам пришлось бы стрелять в целях самообороны, — это если бы на нас наткнулся вооруженный человек. Тогда мы воспользовались бы пистолетами с глушителями — но только если были бы уверены, что нас обнаружили, и у нас не осталось другого выхода.

Но ничего не произошло. День прошел без происшествий, и вскоре послеполуденное Солнце постепенно опустилось за нами и погасло в голубом Средиземном море. Ночной воздух легко разносил голоса, и мы могли слышать разговоры и семейные дела в «мизинце» Бейрута, торчащем перед нами. Быть снайпером — то же самое, что быть вуайеристом, но зачастую ты видишь то, чего предпочел бы не видеть.

В ту ночь я видел, как мужчина избивал своего маленького сына, и мне очень хотелось пустить пулю в руку, державшую эту палку. Не понаслышке знаю о подобных побоях, и ни один ребенок не заслуживает такой порки. Я также знаю, что такое дисциплина, когда ее вижу, но это была не дисциплина — это была чистая подлость ради подлости. Я надеялся, что тот ублюдок является одним из стрелков, но знал, что это не так. Тот человек был трусом. Он никогда бы не рискнул стрелять в американских морских пехотинцев, даже из безопасного места посреди толпы детей. Нет, стрелки, которых мы искали, могли быть кем угодно, но они не были трусами. Возможно, они заблуждались. Возможно, они были глупцами. И уж точно они были обреченными.

Второй день стал практически повторением первого. Такой же ленивый, тихий, сонливый. В тот вечер мы по очереди смотрели фильм Джона Уэйна, который крутили по телевизору в одном из домов. Это был один из моих любимых фильмов: «Искатели».¹¹⁶

До сих пор морские пехотинцы вели себя отлично. Я немного беспокоился, что в своем стремлении помочь они могут выдать нашу позицию каким-нибудь действием, которое привлечет внимание, но этого не произошло.

Я очень живо припомнил один случай во время ночного прыжка на базу морской пехоты «Туэнтинайн палмс»¹¹⁷ несколько лет назад, когда подобное произошло. Морские пехотинцы хотели помочь нам, потому что они просто не могли себе представить, что кому-то взбредет в голову прыгать с парашютом в пустыню посреди ночи. Поэтому несколько парней окружили площадку приземления, ожидая нас, и когда услышали самолеты над головой, выпустили в небо сигнальные ракеты.