Это был худший прыжок в моей жизни. Ночное зрение испортилось, меня ослепили сигнальные ракеты, и под порывами сильного ветра я врезался в землю, как мешок с дерьмом, вывихнув при ударе бедро. Потом вспышки погасли, и я снова на некоторое время ослеп. Но у одного рейнджера дела оказались гораздо хуже. Я нашел его лежащим на рюкзаке, без сознания, с торчащей из голени костью.

«Спаси нас от помощи доброжелателей», — размышлял я, лежа с напарником в нашем тесном, но уютном месте. Некоторые из вас, вероятно, задавались вопросом, как снайперы заботятся о физиологических функциях, находясь в таком положении в течение длительного времени. Ответ таков: жидкости — в бутылку, твердые вещества — в пластиковый пакет. И пока вы их туда складываете, ваш приятель дает вам немного больше места и дружески подбадривает. Когда наступает его очередь, вы делаете то же самое для него. А когда вы покидаете это место, вы забираете наполненные контейнеры и все остальное, что вы принесли с собой.

Шел третий день, незаметно проходили часы. Я только что взглянул на часы — было 5:35, — а когда снова посмотрел на местность, в месте, которое мы назвали «Позиция четыре», уже начала собираться группа людей. Она находилась в конце узкого переулка и была ограничена справа высокой стеной из бетонных блоков.

— Движение на «четыре», Андрес, — сообщил я, выглянув из-за оптического прицела, и мы оба заняли положение для стрельбы за своими винтовками. Я навел прицел на точку «четыре» и быстро отрегулировал прицел на дальность 320 метров, после чего полностью опустил рукоятку затвора, надежно зафиксировав патрон в патроннике, и позволив пальцу найти свое место на спусковом крючке. Выбрав такой ритм дыхания, который вызывал бы наименьшее движение прицела, я настроился на выстрел, отведя правое колено назад и подальше от сердца. Я знал, что Андрес делает то же самое.

В отличие от последних трех дней бездействия, теперь все двигалось с необычайной скоростью. В том, что открывалось передо мной, чувствовалось что-то зловещее. Еще несколько секунд назад вход в переулок являлся пустым, пыльным местом, но тут, будто из ниоткуда, появилось четверо или пятеро подростков. Теперь в том месте собралось, наверное, двадцать или двадцать пять детей, все они смеялись, кривлялись и показывали на позицию морпехов вдалеке. Они звали и махали рукой кому-то позади них, кому-то, кто прятался за бетонной стеной.

— Вот оно, Эрик, — выдохнул Андрес.

— Готов, — прошептал я, когда вышел первый стрелок. Я взял его на прицел. У него был АК, и он радостно приветствовал толпу. — Командуй, когда выйдет второй, — тихо добавил я, — И выстрел твой.

Человек, бывший моей целью, теперь стоял лицом в мою сторону и начал поднимать свое оружие. Я знал, что Андрес тоже держит своего человека в поле зрения, когда через долю секунды он произнес: «Снайперы… Готовность… Огонь!

Вууууумп!

Обе винтовки выплеснули свой яд в одно и то же мгновение. Я держал перекрестие прицела на верхней губе молодого человека, когда мое оружие кашлянуло. Я отшатнулся назад от отдачи, а он исчез. Смертельный выстрел отбрасывает человека так быстро, что кажется, будто земля просто проглатывает его. Когда я вернулся в исходное положение, единственным намеком на то, что мгновение назад здесь стоял человек, был слабый розовый ореол распыленной крови и тканей, на мгновение зависший в воздухе. Химера растворилась почти сразу, как только я ее увидел, и померкла в лучах жаркого полуденного солнца.

— Попадание, — сказал я, досылая новый патрон.

— Попадание, — ответил Андрес, делая то же самое.

Мы видели, как всколыхнулась толпа. Тела двух мужчин оказались на земле еще до того, как до нее донесся звук выстрелов.

Некоторые люди в толпе побежали. Другие, казалось, хотели помочь, но явно не знали, что делать. Третьи склонились над телами, на их лицах был написан ужас. Несколько более опытных бросились наутек и крикнули остальным, чтобы те уходили в укрытие.

Мы с Андресом внимательно осматривали местность от центра к периферии. Я наблюдал по дуге влево, Андрес — по дуге вправо. Мы должны были убедиться, что никто не догадался, откуда стреляют. Когда я вернулся назад, то увидел несколько лиц, выглядывающих из-за угла стены, а другие — из-за угла здания. При следующем осмотре я заметил, как несколько более смелых парней подошли и утащили тела своих друзей с глаз долой.

Дело было сделано.

Остаток дня мы почти не разговаривали. Но я мог читать настроение Андреса, и был уверен, что он читал мое. Мы выполнили свою задачу, но это было не то, чем можно было бы гордиться. Я чувствовал себя извалявшимся в грязи и чуть виноватым — так, как будто я что-то украл, и никто, кроме меня, об этом не знает. Когда действие разгорается, и ты знаешь, что своим стрелковым мастерством спасаешь жизни невинных людей, то в снайперской стрельбе есть определенная эйфория. Но в этот раз все было не так. Это был необходимый, но неприятный поступок, и единственное, что от него осталось — это смутный, неприятный привкус в горле, который никак не хотел проходить.

Мы сидели в своем логове до тех пор, пока на землю не опустилась темнота, а потом отползли назад в относительную безопасность американских позиций.

*****

Весной 1981 года отряд «Дельта» начал более чем двухлетнюю работу по подготовке к операции, которая так и не состоялась.

Это утраченное задание преследует меня и по сей день. Более того, с течением времени оно беспокоит меня все больше и больше. Я долго размышлял над тем, стоит ли писать об этом, и когда все-таки решил это сделать, то стал размышлять, как об этом написать. И пришел к выводу, что есть только один способ: жесткий и быстрый.

В 1981 году мы (правительственные органы США) знали, что примерно 125 американских военнопленных все еще живы и находятся в руках правительства Северного Вьетнама. Эти люди содержались в секретных лагерях, расположенных в Лаосе, поэтому, когда Северный Вьетнам периодически заявлял: «Во Вьетнаме нет живых американских пленных», технически они говорили правду.

Немедленно были предприняты усилия по разведке, чтобы определить точное местонахождение пленных, одновременно с этим отряд «Дельта» приступил к планированию спасательной операции. Мы работали очень быстро и уже успели завершить полномасштабные итоговые учения по отработке предполагаемого рейда, когда операция начала разваливаться. В итоге она была сорвана.

«Сорвана» — это, наверное, неправильное слово. Спасательную операцию методично разваливали на части, кусочек за кусочком, пока от нее не остались только неприятные слухи о живых военнопленных.

Я не претендую на знание всей подноготной этой истории. Мне известны только та небольшая ее часть, в которой участвовала «Дельта», а также другие крупицы информации, собранные мной за прошедшие годы. От первого до последнего дня, операция была настолько засекречена, что уверен, что всю ее историю знают только несколько человек.

Но на основе того, что мне известно из первых рук и от людей, которым я доверяю, считаю, что некоторые из тех, кто был в курсе событий, предприняли отчаянную и в конечном итоге успешную попытку сделать так, чтобы ни один живой американец не вырвался из вьетнамского плена.

И да, об этом больно даже думать.

К лету 1981 года мы были готовы к проведению операции. Мы только что закончили итоговые учения, успешно отработав такие тонкости операции, как ночная дозаправка вертолетов в воздухе (от самолетов-заправщиков С-130) во время полета на сверхмалой высоте через горные перевалы на большие расстояния.

Поскольку все происходило всего лишь через год после Ирана, эскадрон «B», в частности, не испытывал восторга от этого аспекта операции. Но в отличие от иранского рейда, на этот раз мы использовали вертолеты ВВС, управляемые экипажами ВВС, большинство из которых летали на поисково-спасательные операции во Вьетнаме. На этих людей можно было положиться в том, что они не бросят работу.

Чтобы сделать нашу тренировку как можно более реалистичной, во время нее мы фактически «спасли» учебный класс летчиков Военно-воздушных сил, отрабатывавших действия в качестве военнопленных. Для учений нам нужны были люди, которые действительно будут вести себя как заключенные — и каждый, кто когда-либо проходил курс по выживанию (SERE),¹¹⁸ скажет вам, что через двенадцать часов пребывания в лагере вы сами считаете себя военнопленным. Этот курс — жестокая реальность, потому что так и должно быть. Он предназначен для того, чтобы подготовить людей к плену и допросам.

Мы с боем пробились в лагерь «военнопленных», и, конечно, пилоты вели себя как настоящие заключенные. Пятьдесят человек в бункере, в который ворвалась моя группа, в страхе забились в самый дальний угол своей темной, сырой тюрьмы. Они так боялись своих похитителей, что нам пришлось буквально вытаскивать их наружу к ожидавшим их вертолетам. У группы, находившейся в другом бункере, возникла прямо противоположная проблема — когда люди поняли, что их спасают, они были в таком восторге, что их пришлось удерживать от убийства своих тюремщиков.

Мы быстро погрузили спасенных «заключенных» на ожидающие вертолеты и убрались из Доджа. Это была хорошая тренировка. Все сработало идеально, и мы были уверены, что настоящая спасательная операция пройдет успешно. Все, что нам было нужно, — это получить приказ к ее началу. Но в этот момент произошла одна из самых странных вещей, которые только можно себе представить.

На национальном телевидении нарисовался подполковник спецназа в отставке Бо Грайтц, объявивший о своем намерении спасти группу американских военнопленных, удерживаемых в Юго-Восточной Азии. Грайтц заявил, что у него есть конкретная информация о местонахождении пленных и он собирает группу для их спасения. Во время интервью он рассказал о сотрудниках своей предполагаемой спасательной группы и горстке оружия, составляющего их арсенал. Особого впечатления они не производили. Далее он сообщил, что его группа только что закончила тренировки на «секретной оперативной базе во Флориде», и что они начнут операцию в течение нескольких дней.

Мы были совершенно ошеломлены.

Единственное, чего смог добиться Грайтц подобным трюком, — это демаскировать и дискредитировать операцию. И свою, и нашу. Было невозможно поверить, что такое мог совершить бывший офицер спецназа. Чем можно было объяснить безрассудное поведение Грайтца? Им манипулировали или он просто хотел саморекламы?

В нашем подразделении было несколько человек, которые служили с Грайтцем в других частях, и они рассказали, что он вполне способен на саморекламу.

Но я не мог полностью поверить в это. Я просто не мог и не хотел верить, что профессиональный американский солдат — даже тот, кто, по слухам, являлся легендой в своем собственном сознании, — может целенаправленно сделать что-то, что причинит вред его бывшим товарищам. Это просто не сходилось.

Я пришел к выводу, что Грайтца использовали люди, которые хорошо знали о его личных качествах.

На следующий день после той ужасной пресс-конференции мы собрались на удаленной посадочной площадке в Форт-Брэгге, где целый день выполняли затяжные парашютные прыжки. Наш новый командир собрал операторов в тени близлежащих сосен, и мы обсудили ситуацию. Он сообщил нам то, о чем мы уже догадывались: такие новости означали, что операцию придется на некоторое время отложить. Единственное, что мы можем сделать сейчас, сказал он, это отложить операцию на второй план, затаиться, дать всему этому утихнуть и вернуться к ней, когда наступит подходящий момент. А пока у нас было много других дел, которыми нужно было заняться.

Чуть больше года спустя мы снова смахнули пыль с плана по спасению военнопленных. И снова, как раз в тот момент, когда все шло своим чередом, на национальном телевидении появился Грайтц. На этот раз он находился в Бангкоке, в Таиланде, и давал телевизионную пресс-конференцию о проведенной им недавно обширной разведке в джунглях Лаоса, во время которой он лично убедился в местонахождении американских военнопленных. В завершение пресс-конференции он объявил, что немедленно приступает к попытке спасения.

Когда эта вторая пресс-конференция вышла в эфир, мы были вынуждены снова отказаться от идеи провести спасательную операцию, и в конечном итоге больше никогда не поднимали эту тему. Я твердо убежден, что американские пленные, которые в то время были еще живы, впоследствии были казнены, их останки разбросаны, а все свидетельства их существования уничтожены.

Даже сейчас, спустя двадцать лет, я все еще ошеломлен, когда думаю об этом. Мне остается только предполагать, что некоторые очень влиятельные структуры и люди, как в правительстве, так и вне его, приложили все усилия, чтобы сорвать спасательную операцию, как только им стало известно о ее начале. И когда информация о брошенных на произвол судьбы американских военнопленных начала просачиваться, те же люди и структуры впоследствии упорно работали над ее дискредитацией.

Для большинства из нас непостижимо, что американец может поступить подобным образом. Но с грустью и неохотой я начинаю верить, что это правда.

Тогда возникает вопрос: кто и зачем мог это сделать? Что они могли надеяться получить? Думаю, вопрос был не столько в том, что можно было получить, сколько в том, что можно было потерять.

Много лет спустя я долго и подробно беседовал с бывшим высокопоставленным сотрудником дипломатического корпуса Северного Вьетнама, и этот человек спросил меня в упор: «Почему после окончания войны американцы никогда не пытались вернуть своих оставшихся военнопленных?»

Мы сравнили записи о том, что было известно нам обоим, что мы слышали, что нам казалось достоверным, и что мы в связи с этим предполагали, и пришли к очень похожим выводам. Различия касались лишь суммой задействованных денег и количеством брошенных пленных.

Вот что, по моему мнению, произошло.