«Они пытаются произвести впечатление друг на друга и играют на публику. Очень мало знаний и очень много разговоров».

1-й батальон рейнджеров почти год работал с временными контртеррористическими силами сухопутных войск, подразделением «Голубой свет»,³ пытаясь выработать методы борьбы с террористическими действиями. Оба подразделения довольно усердно работали над выполнением поставленных задач, но после пары совместных учений и тщательного анализа последствий стало очевидно, что мы не сильно продвинулись вперед. На самом деле, последние учения прошли так плохо, что наш командир батальона был отстранен от командования. До этого времени мало кто понимал в том, что потребуется для борьбы с терроризмом и победы над ним.

На соседней койке сидел парень и распаковывал свою сумку. Когда я положил свое снаряжение, он поднял глаза. Наши взгляды встретились, и мы оба протянули друг другу руки.

— Кики Саенц, Спецназ три/семь,⁴ Панама, — представился мне он с легким латиноамериканским акцентом.

Мы пожали друг другу руки.

— Эрик Хейни, первый рейнджерский. Mucho gusto en conocerle,⁵ Кики, — ответил я.

— El gusto es mío,⁶ — ответил он с улыбкой.

Кики был парнем среднего роста, с жилистым мускулистым телосложением бегуна. Его волосы были густыми, но короткими, и он носил тонкие, как карандаш, усы дирижера пуэрториканского оркестра. Выглядел он примерно на мой возраст, лет двадцати шести или около того. У него был вид жесткого, компетентного солдата.

— Кики, ты что-то слышал об этом подразделении в Панаме? — спросил я, раскладывая свое снаряжение.

— Вероятно, ненамного больше, чем ты, — ответил он. — Главнокомандующий Южного командования поставил задачу нашей роте разработать программу борьбы с терроризмом для латиноамериканского ТВД, но мы достигли не бóльших успехов, чем вы с «Голубым светом». А насчет этой группы все держится в тайне. Один из наших парней приехал сюда еще весной, но с тех пор о нем никто ничего не слышал.

— У нас тоже была одна проба прошлой весной, — сказал я. — Но человек вернулся после первой же недели и не обронил ни слова. До сих пор информация была довольно скудной. Думаю, мы узнаем все, что нам нужно, уже по ходу дела.

— Ojalá,⁷ — сказал он, поворачиваясь обратно к своему снаряжению.

«Si, Ojalá. Да, действительно, с Божьей помощью».

Я закончил распаковывать вещи, затем переоделся в кроссовки и шорты и вышел на пробежку. День был слишком прекрасен, чтобы тратить его впустую, сидя в казармах и сплетничая, как кучка старух. Лето на юго-востоке довольно суровое, но осень обычно — это продолжительный сезон великолепной погоды. И сегодняшний день был прекрасным примером: яркий, солнечный и сухой.

Когда я выходил за ворота, дежурный кивнул и сказал:

— Всего хорошего.

«Всего хорошего… Должно быть, в этом подразделении это какая-то мантра», — подумал я, удаляясь от лагеря. Атмосфера этого места была настолько непринужденной, что мне стало немного не по себе. Все могло оказаться совсем не тем, чем казалось.

Пока я бежал и хорошенько потéл, я пытался представить, на что будет похож этот «отборочный курс», но у меня не было системы отсчета, чтобы определиться. Это было не похоже ни на что, что я видел в армии. До сих пор все выглядело просто как кучка парней, собравшихся в отдаленном лагере, управляемом теми, кто выглядел как кучка военных бродяг. Просто нужно было держать рот на замке, глаза и уши открытыми и отвечать на все, что возникало передо мной. Я всегда использовал подобный подход в новых ситуациях, и до сих пор он работал безотказно.

Погруженный в свои мысли, я пробежал несколько миль по вздымающимся, поросшим соснами холмам, прислушиваясь к ритму своих шагов по земле и звуку воздуха, входящего и выходящего из моей груди. Радостно взмокший от пота, я развернулся и направился обратно в лагерь, где помахал парню у ворот, который ответил кивком и улыбкой, после чего направился в душ, не торопясь привел себя в порядок и пошел ужинать.

В столовой было полно народу и шумно. Я сел за столик с несколькими парнями, прибывшими из подразделений в Германии. У нас оказалось несколько общих друзей. Они сообщили, что из Европы прибыло около пятидесяти человек, чтобы принять участие в отборе. Похоже, тут собиралась целая толпа.

Ужин, как для полевого лагеря, оказался удивительно хорош. Я закончил, убрал поднос и посуду и вышел на улицу, чтобы прочитать сообщение на доске объявлений. В нем говорилось:

14 сентября 1978 года.

Построение: 06.00

Униформа: Ботинки, полевая форма, мягкие кепи (без беретов)

Удостоверения личности и личные жетоны

Ну, все было достаточно ясно, никакой перегрузки информацией там не было. Но из-за фразы «без беретов» некоторые люди разозлились бы.

Я слышал, как кто-то из 101-й воздушно-десантной дивизии спросил кадрового сотрудника нового подразделения, ограничены ли мы территорией лагеря. Ему ответили, что никаких ограничений нет, а вся информация указана на доске объявлений, не больше и не меньше.

«Многие парни не смогут с этим справиться. Сегодня вечером они пойдут в сержантский клуб, а утром будут страдать от похмелья или будут все еще пьяны. Должно быть интересно».

Я немного побродил снаружи и переговорил с несколькими знакомыми. После вернулся в казарму, закончил приводить в порядок и убирать свое снаряжение и некоторое время читал.

В 20.30 году я завернулся в свое пончо и наслаждался ощущением, что растянулся на койке. Совсем неплохо. Как рейнджер, я больше привык спать на земле, чем в постели. Это было почти роскошно. Перевернувшись на бок, я натянул на голову уголок подкладки от пончо и лег спать.

Бывалые солдаты обладают способностью засыпать почти мгновенно. Подобно пище и воде, сон — это товар, который вы берете всякий раз, когда можете его получить. Я вообще не купился на всю эту непринужденную рутину. Если бы это было похоже на школу рейнджеров, то кто-нибудь с криками врывался бы в казарму после полуночи, чтобы нарушить наш отдых и поиграть с вами в интеллектуальные игры. А если никаких ночных волнений не будет, то я бы проснулся в 05.15.

Я открыл глаза в 05.12. Мне никогда не приходилось пользоваться будильником; я просто говорю себе, в какое время просыпаться, и все. Я полежал несколько минут, прислушиваясь к звукам спящей казармы.

Дополнительный сон этим утром был приятен. Вернувшись в батальон, я всегда вставал в 04.30, и в казармах к 05.00 уже выпивал чашечку кофе с командирами своих отделений, прежде чем они поднимали подчиненных в 05.30.

Я соскользнул с койки, надел шорты и шлепанцы для душа, схватил свой бритвенный набор и пошел в уборную, чтобы привести себя в порядок. Воздух был прохладным и свежим. Луны не было, и звезды все еще светили очень ярко. Мне нравится это время суток, один из тех «промежуточных» периодов, когда мир тих и спокоен, ночные существа уже вернулись в свои убежища, а дневные животные еще не проснулись.

Когда я вышел из уборной, другие парни уже встали и двигались, а в воротах показались огни автомобилей. Когда я оделся и зашнуровал свои ботинки для джунглей, половина парней в казарме все еще лежала на своих койках. Сейчас я надел свою самую старую пару полевых ботинок, — пару, которая смазывалась копытным жиром, пока она не стала мягкой, как мокасины. Солдату в его форме одежды требуется не так уж много, но хорошие ботинки просто необходимы. Я проверил, есть ли у меня блокнот и ручка в нагрудном кармане, а затем вышел на улицу.

Парковка быстро заполнялась, и несколько парней неторопливо направлялись к центру комплекса. Светящиеся кончики сигарет освещали лица, по округе разносились тихие голоса.

— Черт возьми, Хейни! Какого чёрта ты здесь делаешь? — донесся до меня голос из темноты.

Такой голос мог быть только у одного человека. Я обернулся и сказал:

— Привет, Паркс. Как ты вообще нашел сюда дорогу?

Вёрджил Паркс был настоящим, двадцатичетырехкаратным, закоренелым «ворчуном».⁸ Вёрдж пошел в армию в 1968 году специально для того, чтобы попасть во Вьетнам, и с тех пор он был рейнджером. Мы служили взводными сержантами в одной роте до конца прошлого года, когда он перевелся в Форт-Беннинг, чтобы стать инструктором в школе рейнджеров.

Я мог только предположить, что он оказался здесь потому, что ему надоело находиться в управлении рейнджеров. У него была привычка поступать так везде, куда бы он ни пошел. Он был эксцентричен до безумия — а в мире рейнджеров это требует некоторых усилий. Паркс всегда работал на полную мощность и совершенно бесцельно. Он был абсолютно не в состоянии приспособить свой выброс энергии к поставленной задаче, и даже в политически консервативном военном обществе он был известен как человек, находившийся значительно правее Аттилы, вождя гуннов.

Он закрыл глаза, вздернул свой восхитительный нос в своей особенной манере, и глубоко затянулся сигаретой, которую держал большим и указательным пальцами. Как всегда, я зачарованно наблюдал за ним. Никто не мог заниматься любовью с сигаретой так, как это делал старший сержант Вёрджил Паркс.

— Я просто подумал, что приду и посмотрю, чем здесь занимаются эти придурки. Кроме того, управление рейнджеров превращается в кучку слабаков. Они даже собираются каждый день выдавать шоколадку маленьким солдатикам во время зимних занятий на флоридском этапе, просто потому, что эти придурки в прошлом году на смерть замерзли.

В этой трагедии не было ничего «ссыкливого». Во время флоридского этапа школы рейнджеров курсанты получали только один пищевой рацион «C» в день. Они расходовали калории с гораздо бóльшей скоростью, чем принимали их, уже находясь в ослабленном состоянии после предыдущих этапов курса подготовки. И если температура болотной воды, в которой они постоянно находились, падала слишком низко, им грозила реальная опасность переохлаждения.

Так и случилось прошлой зимой, во время патрулирования особенно холодной ночью. Двадцать три человека получили переохлаждение во время ночного перехода через Желтую реку, четверо погибли в болотах. Командиры рейнджеров пересекли ту тонкую грань между твердолобыми и тупыми задницами, и в результате погибли люди. Я был удивлен, что по этому делу никто не предстал перед военным трибуналом.

— Да, я слышал об этом. — Спорить с Парксом было бесполезно — он был невосприимчив к логике.

Пока мы перебрасывались словами, подъехала и припарковалась вереница «двоек с половиной». Без двух минут шесть из штаба вышел парень с планшетом в руке. Он был одет в джинсы, футболку и бейсболку. Он стал с краю толпы и бесстрастно смотрел на нас, пока все не успокоились.

— Построиться в четыре шеренги! — крикнул он. Мы собрались в строй примерно через минуту. Сто шестьдесят три собравшихся там человека стали по стойке смирно.

— Вольно! Слушать внимательно! Когда я назову ваше имя, не болтать и сесть в указанный мной грузовик. Если ваше имя не назовут, стойте смирно, и я до вас доберусь. Грузовик номер один… — Он начал называть имена в алфавитном порядке.

На задней двери каждого грузовика мелом была выведена большая цифра. Когда назвали мое имя, я крикнул: «Здесь!» — и забрался на борт. Вскоре грузовики тронулись, и мы с грохотом выехали за ворота как раз в тот момент, когда Солнце осветило своими лучами восточный горизонт.

«Вступай в армию и посмотри мир», — гласили вербовочные плакаты. По крайней мере, половину его я наблюдал из задней части грузовика.

Пятнадцать минут спустя мы остановились на краю того, что выглядело как площадка приземления. «Площадка “Холланд”», — я услышал, как произнес кто-то из солдат Форт-Брэгга, когда мы спешились.

Сержант-майор Шумейт стоял неподалеку в брюках цвета хаки, гавайской рубашке и панаме.

— Ко мне! Строиться, дамы! — скомандовал он. — Построится в шесть шеренг, мне нужен плотный строй.

Когда мы строились, кто-то подошел с камерой и штативом и приготовился нас сфотографировать.

— Что, черт возьми, все это значит, Уолт? — раздался незнакомый голос откуда-то из толпы.

— Это будет фотография группы «до», мои дорогие; второй снимок мы сделаем через несколько недель, — ответил Шумейт.

Я был ошеломлен тем, что кто-то назвал сержант-майора по имени, но Шумейт, казалось, не обиделся. Но когда небольшая группа мужчин начала смеяться и кричать изнутри группы, как будто это была какая-то глупая шутка, сержант превратился в сталь. Шутливость в его голосе резко оборвалась, и он прорычал вулканическим тоном:

— Добро, мы еще посмотрим, кто будет смеяться, когда вы, ублюдки, закончите, и следующая фотография, которую я сделаю, будет примерно вдвое меньше этой первой шеренги, стоящей здесь. Самые серьезные окажутся на фотографии, а остальные из вас, говнюки, вернутся домой и будут врать своим товарищам по подразделению о том, почему они этого не сделали. Так что, поскольку вы, крикуны, — и еще куча из тех, кто сзади, — не будете на фото «после», я просто посмеюсь над вами, придурки, прямо сейчас — ха-ха-ха!

Когда он призвал нас к вниманию, группа уже пришла в себя. Фотограф сделал снимок и удалился.

Шумейт продолжил как ни в чем не бывало:

— Это тест на физическую подготовку рейнджеров/сил спецназа. Ваши проверяющие для упражнений с первого по четвертое стоят позади меня, слева направо. Когда я называю ваше имя, вы идете к указанному проверяющему. Желаю вам всего хорошего. Упражнение номер один! — и он начал выкрикивать имена. Я вышел к своему проверяющему.

В те дни в армии было четыре теста на уровень физической подготовки. Был тест для личного состава штабов и частей обеспечения, более напряженный тест для боевых подразделений, тест для школы воздушно-десантной подготовки и тест для рейнджеров/сил спецназа.