Но с местными телохранителями, работающими в охране, совсем другая история. Отношения с этими людьми — это те же отношения, что и в боевом отряде или группе. От этих парней зависит не только выполнение работы, но чаще всего и ваша жизнь. Я полюбил местных телохранителей, и если бы не они, то я, наверное, не дожил бы до конца той командировки в Бейрут.

Когда я впервые встретился со своими местными товарищами, они отдыхали в подвальной комнате для подготовки. Должен сказать, что это была самая пугающая группа персонажей, которую только мог надеяться (или бояться) встретить потенциальный противник. Не хочу сказать, что они выглядели по-пиратски, были изуродованы или даже уродливы — это далеко не так. На самом деле, ливанцы, как мужчины, так и женщины, являются одной из самых красивых национальностей на земле, и эти ребята не были исключением. От них исходила такая атмосфера компетентности, решительности и уверенности в себе, что вокруг них витала почти осязаемая аура контролируемой, умной и дисциплинированной силы.

Это были шестнадцать крепких, способных мужчин, которые изо дня в день выполняли чрезвычайно опасное задание в самом опасном месте на планете. На такой работе невозможно выжить, если только ты не хорош — очень, очень хорош. И как мне предстояло выяснить, эти люди были очень, очень хороши.

Я представился всем присутствующим. С Абдо и двоюродными братьями Мокдад мы уже были знакомы, и когда я обошел комнату и поприветствовал каждого, то понял, что попал в хорошую компанию.

Двух начальников смен звали Махмуд Бутари и Мустафа Кридье, и они были настолько разными, насколько вообще могут быть разными два левантийца. Бутари был среднего роста и имел телосложение футбольного защитника.¹⁰⁴ У него был голос, как у быка, и при необходимости он мог использовать его, как оружием, но в остальном он был человеком довольно профессорского вида. Его внешность была европейской, его французский был безупречен, а английский очень хорош. Махмуд занимался всеми административными вопросами и был человеком, который знал в городе всех, кто что-либо из себя представлял. Он также каждый день занимал свое место в охране.

Мустафа же выглядел как бедуин, имел стройное телосложение и хитроватое, тонкое чувство юмора. Но в нем также чувствовался неоспоримый авторитет, его слово всегда было решающим, независимо от обстоятельств и ситуации. Английский у него был в порядке, и он каждый день занимался со мной арабским языком, — как он объяснил, однажды я могу оказаться в одиночестве, и чтобы выбраться из неприятной ситуации, мне придется полагаться на слова. А поскольку половина телохранителей очень плохо понимала по-английски, мне нужно было знать, как отдавать команды по-арабски в чрезвычайных ситуациях. Мустафа также обладал безошибочным шестым чувством, и когда он чуял беду, она всегда находилась за горизонтом.

Головным автомобилем управлял Мохамед аль-Курди, и по любым стандартам он был добросовестным парнем. В его обязанности входило находить для нас самые безопасные и лучшие маршруты по городу, и в этом он был мастер. Если бы Мохамед оказался в Голливуде в 1930-е годы, он стал бы естественным героем задорных утренников — он выглядел как более темная, мускулистая и немного зловещая версия Эррола Флинна.¹⁰⁵ Жил он в подвале посольства, в комнате, где до поздней ночи сочинял стихи для женщин, с которыми встречался днем, и в этом деле он был столь же настойчив, сколь и плодовит. Сидя в своем подвальном убежище, Мохамед был в полной безопасности от раздраженных мужей, отцов и женихов, которым видимо, не нравились его стихи. Его радиопозывной был «Эйзенхауэр», и он считал себя главнокомандующим.

Махер Мокдад стал моей правой рукой, это был человек, от которого я во многом зависел. В двадцать два года он был самым молодым человеком в группе, но уже демонстрировал необыкновенную зрелость. Он был очень умен (сам выучил английский язык), хорошо сложен и имел потрясающие янтарные глаза льва. Родом из Баальбека в долине Бекаа, — места, хорошо известного на всем Ближнем Востоке как родина мужественных людей, — Махер был чемпионом своей нации. Он научил меня маленькой личной мудрости: каждое утро брать в резиденции лайм и держать его в кармане рубашки. Когда дурной запах города становился слишком сильным, я мог сжать маленький зеленый плод и натереть его соком нос и губы. Сладкий, чистый аромат на некоторое время изгонял зловоние смерти. И по сей день мой любимый запах — это запах маленького свежего лайма.

Я очень сблизился с Салимом Тамимом. Если воспользоваться другой голливудской метафорой, то если бы вы проводили кастинг на роль красивого и лихого шейха-воина, Салим стал бы вашим первым выбором. Я всегда мог рассчитывать на его мудрый совет и действенное руководство, которые часто исходили от таланта, которым он обладал. Салим прекрасно умел передавать сложные мысли, отдавать команды и задавать вопросы, используя только движение бровей и мимику, и это пробивало любой языковой барьер. Это было нереально круто, но казалось настолько естественным, что я понял, что он это делает, только после того, как проработал с ним несколько недель.

Несколько ребят иногда проверяли мои лидерские качества, и время от времени мы вступали в жаркие споры. Но это было вполне естественно, и даже когда мы не соглашались между собой, или когда кто-то ставил под сомнение мои методы работы в той или иной ситуации, это всегда было связано с техникой, а не с самими принципами. Мы все хотели одного и того же — как можно лучше защитить нашего посла и остаться при этом в живых. А если человек не увлечен своей работой, значит, его сердце и разум не на месте.

Познакомив меня с телохранителями, Донни отвез меня в наш дом в отеле «Чарльз», который находился примерно в шести кварталах от посольства и менее чем в половине квартала от «Зеленой линии». Владельца отеля, человека по имени Чарли, не было дома, поэтому мы прошли прямо в наш номер, расположенного на этаже чуть ниже пентхауса. С балкона квартиры просматривалась бóльшая часть северной части города, и Донни указал мне на основные достопримечательности. В нескольких сотнях метров к востоку, прямо посреди «Зеленой линии», стояла старая гостиница «Холидей Инн».

Если вы помните кадры из новостей о гражданской войне в Ливане, то, возможно, вспомните сцены постоянных боев за контроль над этой гостиницей. Это было самое высокое здание в этом районе, расположенное в стратегически важном месте, что и делало его эпицентром боевых действий, подобно тракторному заводу в Сталинграде во время Второй мировой войны.

Здание было разбито и изрешечено пробоинами от всего, что стреляло: от винтовок и пулеметов до минометов и артиллерийских орудий. Но оно все еще стояло, и являлось горячей точкой. Донни предупредил меня никогда не стоять перед маленьким окном над нашей кухонной раковиной, потому что пулеметный огонь из отеля «Холидей Инн» иногда достигал стены с нашей стороны здания, и в кухонном окошке без спроса образовывались круглые дырки. Таким образом, в результате обстрела за последний месяц они уже потеряли два холодильника. Он также с некоторым удовольствием сказал мне, что мыть посуду, скрючившись на полу, было бы хорошей идеей, особенно для такого рослого человека, как я. Похоже, он считал, что подобная картина просто уморительна.

Из квартиры мы могли вести наблюдение вниз по склону и вдоль береговой линии до порта, просматривались также близлежащий отель «Джордж» и позиции сирийской армии вдоль северной части «Зеленой линии». Меня предупредили, чтобы я остерегался сирийцев: обычно они стреляют первыми и не утруждают себя вопросами. Их солдаты не были особенно злобными, но они находились в незавидном положении, пытаясь сохранить мир в городе, тогда как мир покинул это место много лет назад. По всем признакам, ближайшим местом, где можно было найти мир, был остров Кипр, но даже там он не особо отсвечивал.¹⁰⁶

Затем он указал на близлежащие кварталы, которые были заняты различными группами военных и ополченцев, и на перекрестки, где они обычно устанавливали свои блокпосты. Прямо под нами, между отелем и набережной, находилась небольшая группа, известная как «Насериты», которая почитала покойного президента Египта Гамаля Абдель Насера. У них даже была его статуя на углу улицы.

Прямо рядом с отелем «Джордж» располагалась «Банда мусорной свалки», которая контролировала подходы к порту и мусорной свалке, образовавшейся на косе земли рядом с отелем. Донни сказал, что они чем-то напоминают ему профсоюз ассенизаторов в Нью-Йорке. В западном направлении и чуть выше от набережной расположилась группировка под названием «Мораби Туун» — небольшая группа, которая свой недостаток в размерах компенсировала абсолютной злобностью.

На подступах к «Зеленой линии» стояли сначала сирийские, а затем ливанские армейские блокпосты. На самой «Линии» жили беженцы, которые, спасаясь от боев в других частях страны, обживали руины на ничейной земле. Если вы решили жить на «Зеленой линии», в самом центре боевых действий в Бейруте, значит, там, откуда вы приехали, все было очень плохо. Ополченцы на «линии» никого не беспокоили; они просто старались не пускать других скваттеров¹⁰⁷ и претендентов.

По другую сторону от «линии» находилось монолитное христианское ополчение, Фаланга, самая сильная из всех противостоящих фракций. Фалангу снабжали, оснащали и финансировали израильтяне. По какой-то непонятной причине — возможно, просто из-за высокомерия, свойственного власти — они были единственными, кому нравилось нарушать нашу свободу передвижения. Они могли быть откровенно враждебными и часто пытались доставить неприятности кортежу посла.

Ближе к дому располагалось местное ополчение, которое контролировало район вокруг отеля «Шарль» и территорию, простирающуюся до посольства Соединенных Штатов. Они были известны как ПСП, что означало «Народная социалистическая партия».¹⁰⁸ Несмотря на то, что в целом они были довольно тихой группировкой, они не подвергались преследованиям со стороны соседних ополченцев и не позволяли сирийцам действовать в этом районе, что само по себе было немалым достижением. Штаб-квартира этой группы находилась в кофейне на Корнише (бульвар на набережной).

Донни сообщил мне, что в этом районе живет Абдо и что я должен попросить его познакомить меня с лидерами ПСП. По тому, как он говорил (а также по тому, что он не говорил), у меня сложилось впечатление, что Донни, возможно, имел к этой группе какое-то отношение. В этом не было ничего необычного, — обычно он вызывал сильные чувства у людей, с которыми встречался, и эти чувства не всегда были теплыми. Но Донни это не беспокоило, и всякий раз, когда он получал негативную реакцию от кого-либо, он отмахивался от нее с помощью подходящего бруклинского уличного выражения — что-то вроде: «Да пошли они, если шуток не понимают!»

Мы позвонили в посольство, и Абдо с братьями Мокдад приехали за нами, чтобы отвезти в резиденцию посла. Из отеля мы свернули вниз по склону к набережной и уже через несколько минут вели переговоры о пересечении «Зеленой линии». Сначала мы прошли через контрольно-пропускной пункт сирийской армии, где они узнали машину и пропустили нас. Далее находился пост ливанской армии. Солдаты там оставались на своих позициях, обложенных мешками с песком, а один парень высунул руку из амбразуры бункера и предложил нам ехать дальше.

После мы оказались в самом порту.

Слева находилась гавань и причалы с затонувшими возле них грузовыми судами, которые попали в зону боевых действий, что сделало сам порт непригодным для использования. Справа находились огромные штабеля и беспорядочные нагромождения старых грузовых контейнеров, откуда, по словам Махера, обычно и велась стрельба. Абдо на старом «Шевроле» втопил газ в пол как раз в тот момент, когда дорога, по которой мы ехали, шла через центр большого склада, и мы влетели в него с одной стороны и сразу вылетели с другой. На въезде в склад, по бокам проезжей части, стояли контейнеры, сложенные от пола до потолка, поэтому проезд через сооружение напоминал стремительный спуск по узкому каньону. Выскочив на солнечный свет с другой стороны, мы пролетели мимо еще одной позиции ливанской армии и оказались в христианском Восточном Бейруте.

— Приготовиться! — произнес Донни. — Если и будет какое-то дерьмо, то оно произойдет здесь.

В этом месте дорога с каждой стороны была ограничена тройным рядом нефтяных бочек, заполненных песком. В этом канале с бочками мы прошли через крутой S-образный поворот, который вывел нас к первой баррикаде, установленной фалангистами.

Это была впечатляющая серия позиций, взаимно прикрывающих друг друга. Здесь стоял сам контрольно-пропускной пункт, где машины останавливались и досматривались, а по обеим сторонам проезжей части располагались огневые позиции, обложенные мешками с песком, которые находились в пределах досягаемости ручных гранат. В пятидесяти метрах дальше, на крыше двухэтажного здания, находилась обложенная мешками с песком позиция с пулеметом .50-го калибра.

На каждой позиции стояло по четыре человека, вооруженных винтовками M-16. Люди были полностью экипированы и носили стальные каски с подбородочными ремнями — они находились в полной боевой готовности. Военнослужащие, охранявшие сам блокпост, имели бронежилеты. Нас не останавливали, но бойцы открывали шлагбаум и пропускали нас нарочито медленно. Я кивнул человеку, стоявшему у стальных ворот, и он ответил мне признательным кивком, скривив губы в усмешке.

В отличие от блокпостов ополчения на западной стороне, где все галдели и разговаривали, здесь, пока мы проезжали, все было тихо, но нас не оставлял ледяной взгляд солдат Фаланги. Не покидало нас и дуло крупнокалиберного пулемета. Мне совсем не нравилось ощущение этого места, но я поневоле восхитился дисциплиной, структурой, организацией и глубиной силы, которые здесь проявлялись. Очевидно, что на этой стороне города действовало твердое, умное руководство.