Мы вышли из терминала и попали в обстановку, которая словно была воссоздана из Дантового «Ада», — жаркая, как преисподняя, и вдвое более мрачная. Если в здании терминала царил хаос, то на улицах снаружи царил бедлам.

Машины и фургоны носились во всех направлениях со всей упорядоченностью растревоженного улья. Казалось, никто не думал о том, что существует даже намек на дорожные полосы. Автомобили ехали где попало, в том числе по тротуарам и через потенциальные разделительные полосы.

Перед терминалом прямо посреди проезжей части лежала куча багажа, коробок и свертков. Вокруг нее копошилась семья из двадцати человек, все кричали, размахивали руками и пытались погрузить вещи и себя в старенькое такси «Фиат».

На соседнем перекрестке с двусторонним движением пять машин стояли нос к носу, водители и пассажиры были красными от выкрикивания проклятий и потрясания кулаками друг на друга. Никто не прилагал ни малейших усилий, чтобы распутать эту кашу, особенно водители. Ни один из них не хотел оказаться тем, кому придется сдавать назад и распутывать эту пробку. Вокруг затора было достаточно места, чтобы допускать проезд с обеих сторон, поэтому другие участники движения просто объезжали их, как вода обтекает валун посреди потока. Это было худшее проявление ада в представлении сержант-майора.

Донни взял меня за руку, и повел влево. Направляясь к неподвижному автомобилю, который представлял собой единственное видимое место спокойствия посреди бурлящей суматохи, он крикнул:

— Вот наша машина.

Нашей машиной оказался большой черный «Шевроле Каприс» начала 1970-х годов, похожий на беглеца из «Придурков из Хаззарда».¹⁰⁰ Его передний бампер был сделан из железнодорожной шпалы, а кузов выглядел так, будто его использовали на одном из тех сборов средств на футбол в средней школе, где люди платят доллар за то, чтобы три раза ударить кувалдой по старой машине. Он был оснащен шинами, похожими на шины грузовика, а по правой стороне и на крышке багажника виднелась россыпь пулевых отверстий (в левой стороне тоже были отверстия, но я заметил их только позже). Боковые стекла были заменены на плексиглас толщиной два дюйма, в каждом из которых были прорезаны бойницы для стрельбы. Но, несмотря на свой потрепанный вид, этот старый «Шевроле» был чист и натерт воском, и сиял на ярком средиземноморском Солнце, как бриллиант в козьей заднице.

Водитель заметил, что мы приближаемся. Он подошел к задней части машины и сильно ударил по багажнику, затем сделал один шаг назад, чтобы тот открылся. Двоюродные братья Мокдад бросили мои вещи в багажник, и водителю пришлось дважды хлопнуть по крышке, чтобы она снова закрылась. Он посмотрел на меня с широкой улыбкой, которая открывала панорамный вид на его сверкающие белые зубы. Но когда я протянул руку и начал произносить свое приветствие на арабском языке, он хлопнул по ладони моей протянутой руки, щелкнул пальцами в воздухе перед моим лицом и сказал на чистом, разговорном английском языке:

— Что это, любезный!?

Я был так поражен этим приветствием, что чуть не сделал шаг назад. Но потом рассмеялся, вернул «пять» и спросил:

— Как тебя зовут и откуда ты, брат?

— Абдо — это имя, а телохранитель — это занятие, — засмеялся он. — И я родом прямо отсюда, из Бейрута. Но я также человек из «Эль-Эй» — нет, это не значит «из нижней Алабамы».¹⁰¹ Я прожил в Калифорнии восемь лет, работал там в бизнесе своего дяди, — сообщил он, когда мы сели в машину, и он начал агрессивно ехать в водовороте мчащихся автомобилей.

Пока мы пробирались через разрушенный город, Дон вводил в курс дела и пояснял.

— Это Чеви Сёркл, одна из главных достопримечательностей этой части города. Здесь единственный действующий светофор в городе, но сам увидишь, как много внимания на него обращают. Он бесполезен, как сиськи на борове.

Я действительно заметил бесполезность светофора. Проезд через перекресток нашего автомобиля отличался от проезда других машин только тем, что наши телохранители размахивали своим оружием перед другими автомобилистами и таким образом получили небольшое преимущество в преодолении автомобильных пробок. Пока я любовался пейзажем, Дон продолжал свой рассказ.

— Город разделен между христианским Восточным Бейрутом и мусульманским Западным Бейрутом. Граница между этими двумя районами называется «Зеленой линией» — не знаю почему, вблизи этой линии нет ничего зеленого. Это просто полоса щебня между двумя сторонами.

Разные части города соединяются в трех основных местах. На севере вдоль набережной находится Портовый переход. Дальше на юг — Содеко, а затем Галерея Симона. Портовый переход почти всегда открыт, но два других обычно заблокированы. Различные бандформирования, контролирующие территории вокруг переходов, с помощью бульдозеров насыпают большие отвалы песка и щебня, чтобы не пропускать машины, а снайперы отстреливают тех, кто идет пешком. Но не стоит воспринимать слова о «снайперах» слишком буквально, по нашим стандартам они не являются таковыми. Это просто придурки, которые стреляют в безоружных людей. Чаще всего они убивают бедных женщин, которые пытаются купить еду для своих семей.

Время от времени объявляется, что в такой-то день откроются Содеко или Симоне, после чего приходит сирийская армия и зачищает переход. Солдаты остаются там до конца дня, а на следующий день стрельба начинается снова. Всегда страдают и гибнут невинные люди. — Он покачал головой, демонстрируя отвращение от глупости происходящего.

— Переходы важны для нас потому, что, хотя посольство находится в Западном Бейруте, который также называется Рас-Бейрут, резиденция посла находится на востоке, на холмах Ярдзе.

Он увидел возражение, написанное на моем лице, и отмахнулся от него.

— Да, да, знаю. В этом нет никакого смысла, но так оно и есть. Президентский дворец находится прямо рядом с резиденцией, выше по склону холма, и посол считает важным находиться там. Он хочет демонстрировать, что Соединенные Штаты равноудалены от местных разборок, и что мы можем и будем ездить куда хотим и когда хотим.

Как я уже сказал, Портовый переход почти всегда открыт, но даже если он не работает, мы обычно можем пробиться через него силой. Ополченцы, контролирующие территорию вокруг порта, довольно малочисленны и слабы. Но каждый раз, когда мы там проезжаем — а это случается по крайней мере два раза в день — нас обстреливают.

— Ага, — со смехом вмешался Абдо, — но у человека, который обычно там дежурит, плохое зрение и он очень плохо стреляет.

— Это правда, — продолжил Донни, — но по нам прилетало несколько раз. По крайней мере, они используют только винтовки. Когда здесь находился Билли Освальт, однажды утром возле Ярдзе он попал в засаду с пулеметами и ручными гранатометами.

— Интересное было утро, — задумчиво Абдо, задумчиво кивая головой.

Я обсуждал с Биллом это нападение. Кортеж был атакован, когда он находился в самом медленном и уязвимом месте — на повороте, идущем вниз с горы. Броня лимузина остановила пулеметные пули не дала им проникнуть внутрь, и, к счастью, парень, стрелявший из РПГ, дрогнул и выстрелил низко (совсем как тот рейнджер в «Пустыне-1»). Поэтому граната попала в асфальт под кузовом лимузина, вылетела с противоположной стороны и взорвалась в оливковой роще. Также, по счастливой случайности стрелки выбрали в качестве мишени именно лимузин, а не головную и следующую за ней машины; если бы они обездвижили их и заблокировали лимузин, то могли бы вскрыть его, как большую стальную бочку. Проникнуть в бронированный лимузин можно, но для начала его нужно остановить.

Засада была устроена христианским ополчением, якобы дружественным Соединенным Штатам. Позже стало известно, что они разозлились на ЦРУ из-за какого-то спора о финансировании или вооружении, и решили не впадать в депрессию и не сдерживать свой гнев — засада обычно является хорошим тонизирующим средством для катарсиса.

Вывод Билла о нападении был таков: «Аллах в тот день был, безусловно, очень милостив и благосклонен».

Донни продолжил исполнять роль гида.

— Мы никогда не пользуемся ни одним из основных переходов, кроме Портового; два других просто слишком опасны. Если все закрыто, ребята знают несколько маршрутов через улицы, которые некоторые из их друзей в ополчении открывают на несколько минут. Но, как видишь, несмотря на все правила здравого смысла, наши передвижения очень ограничены. И это только в отношении переходов через «Зеленую линию». По обе стороны от нее, в любой части города постоянно вспыхивают бои между соседними отрядами ополченцев, между ополченцами и сирийцами, между сирийцами и христианами. Между христианами, мусульманами, сирийцами, а иногда и между всеми ними, ведутся дальние артиллерийские и ракетные обстрелы.

Потом, чтобы подлить масла в огонь, это место бомбят израильтяне, когда им становится скучно. Просто для острастки они отправляют вдоль берега группу арабоговорящих агентов, чтобы те выставили блокпост, — как это делают все ополченцы, — но в данном случае они проверяют документы у палестинцев. И когда они их находят, то вытаскивают их и казнят. По факту, последние два раза, когда израильтяне такое проделывали, они взяли напрокат автомобили в агентстве, расположенном прямо через дорогу от дома, где мы живем. Когда палестинцы нашли этот прокат, то просто сожгли его нафиг.

Пока мы пробирались на север по чертовски запутанной дороге, я впитывал все, что рассказывал Донни. Иногда мы ехали по широкой, современной, многополосной autopista,¹⁰² а иногда Абдо маневрировал по самым убогим городским тропам, которые я когда-либо видел. Иногда Донни и Абдо спорили о том, какой маршрут выбрать, но где бы мы ни находились, неизменным оставалось одно — разрушения со всех сторон. Я еще не видел ни одного неповрежденного здания. Те магазины, которые еще функционировали, можно было различить по многослойным стенам из мешков с песком и замурованным входам, защищавшим их фасады. В других местах оставались лишь выпотрошенные остовы.

— Сначала мы заглянем в посольство и откроем твою сумку, — сказал Донни. —Там же находятся остальные телохранители, чтобы познакомиться с тобой. Тебе понравятся эти парни. У них такое отношение к работе, что ты можешь решишь, что они из Джорджии. Ты понял, о чем я, — они любят подремать под деревом в тени и стрелять по разным предметам, когда не спят.

Он хихикнул над своей маленькой межкультурной шуткой.

— После этого мы заедем в отель и разместим тебя. Если у нас еще останется время до наступления темноты, мы поднимемся в Ярдзе, чтобы ты смог осмотреть то место и познакомиться с ребятами, которые там дежурят. Сейчас там Карл, он ночует в комплексе. У нас есть квартира на территории резиденции, и один из нас всегда остается там на ночь и на выходные. Эта часть службы тебе понравится. Там тихо, воздух чистый, и ты можешь пользоваться бассейном. А вот и посольство.

Всю последнюю часть нашего путешествия мы ехали по широкому бульвару, выходящему на Средиземное море. Когда мы подъехали к парадному входу в посольство, стало ясно, что здание изначально было роскошным отелем. Широкий портик прикрывал полукруглый проезд, который отходил от главной улицы, названной бульваром Кеннеди, и выходил затем на большую боковую улицу, ведущую вверх по склону мимо французского посольства к главной магистрали «центра города», улице Хамра. Меня поразило отсутствие охраны на входе в посольство. Любой автомобиль мог просто проскочить внутрь и подъехать к зданию.

Донни заметил мое беспокойство.

— Эрик, я знаю, о чем ты думаешь: нет ни заграждений, ни контрольно-пропускного пункта, только пара швейцаров у входа. Любой старый гопник может запросто ворваться сюда и устроить хаос. И ты прав. И можешь спорить с Госдепартаментом до посинения, но такова их позиция, — он задрал нос и коснулся его мизинцем, спародировав аристократический акцент, — Американское посольство должно иметь открытый и гостеприимный вид, который символизирует открытость и вовлеченность американского общества.

Он отвращением фыркнул, снова принимая привычный вид.

— Но я не молчу об этом. Каждую неделю я пишу об этом в отчете для РСО [региональный офицер по безопасности]¹⁰³ и посла, и собираюсь написать об этом в своем отчете, когда вернусь в Штаты, и хочу, чтобы ты делал то же самое. Это не Париж и не Лондон, и не обеспечивать надлежащую безопасность в месте, имеющем такие угрозы, как здесь у нас, просто преступно. Рано или поздно кого-то убьют.

К сожалению, это оказалось не только точной оценкой обстановки, но и ужасно пророческим высказыванием.

После того как мы вытащили из сумки мои «инструменты», Донни устроил мне экскурсию по зданию, показав кабинеты Службы безопасности и три маршрута к кабинету посла. Затем мы спустились в подвал, чтобы встретиться со штатом местных телохранителей. Или, по крайней мере, с мусульманами. Поскольку мусульманам было трудно переходить на восточную сторону, а христианам — на западную, а также из-за определенной враждебности, существовавшей у персонала, местные телохранители были в основном разделены по религиозному признаку. Христиане охраняли резиденцию в Ярдзе, а мусульмане составляли штат телохранителей и охраны посольства.

В таком разделении труда было одно заметное исключение, и это был самый примечательный человек — армянин-христианин по имени Сезар, который являлся и телохранителем, и водителем кортежа. Армяне живут на Ближнем Востоке повсеместно, и Сезар, как и многие его соотечественники, был не только мужественным человеком, но и тем, кто не думал о трениях между христианами и мусульманами. Кроме того, как и у многих его соотечественников, у него были огненно-рыжие волосы и голубые глаза.

Я защищал послов, президентов, принцев, принцесс, руководителей компаний, заключенных знаменитостей и отпрысков всех вышеперечисленных, и единственная константа в такой работе заключается в том, что вы должны поддерживать совершенно деловые отношения на расстоянии вытянутой руки. Если вы эмоционально привязываетесь к Первому Лицу, вы начинаете идти на компромиссы, которые в конечном итоге нанесут вред тому самому человеку, которого вы должны охранять. Мне никогда не хотелось находиться в приятельских отношениях с человеком, которого я защищаю. Мне не нужна их дружба, единственное, что мне нужно или чего я хочу, — это человеческие и профессиональные отношения.