Мун-холл — это военный гостиничный комплекс, и по любым стандартам это неплохое заведение. В пристройке одного из зданий также располагался отличный сержантский клуб и сногсшибательная столовая.
Каждую пятницу столовая была открыта всю вторую половину дня — с обеда и до ужина — непрерывно предлагая череду блюд на любой вкус, как в шикарном круизе. Завтрак каждый день был превосходным, а бранч34 по субботам и воскресеньям — чем-то не от мира сего. Не хватало только фонтана «Кровавой Мэри».35
Сержант в столовой (или «управляющий пунктом питания», как их называли на официальном армейском новоязе) был шеф-поваром, удостоенным национальных наград, и которого, после его выхода в отставку, нанял один фешенебельный отель в Нью-Йорке на астрономическую зарплату. И, учитывая признание всех, кто когда-либо ел в его столовой, он заслуживал в своем окладе каждый цент.
Несколько дней мы слонялись по Форт-Брэггу. Командирский совет какое-то время не собирался, а до тех пор мы должны были отдыхать и восстанавливать свои силы. Каждое утро в 10.00 у нас было неформальное построение в вестибюле, а потом нас распускали заниматься своими делами.
Я был рад, что у меня было свободное время. Оказалось, что во время сорокамильного марша я получил маршевый перелом левой ноги. Думаю, что знаю, когда это случилось, но к тому моменту на марше мои ноги так онемели, что боль просто не ощущалась. После нескольких дней отдыха я почувствовал себя превосходно.
Однажды утром нас встретил в вестибюле док Смайли, сказавший, что совет соберется на следующий день. Мы должны были явиться в повседневной форме одежды в лагерь Абердин на следующее утро в 08.00.
Итак, последняя преграда была уже близко. Завтра я узнаю свою судьбу — примут меня, или отвергнут. Вариант, что меня отвергнут, я даже не рассматривал, но если это произойдет, я узнаю об этом в свое время. Завтра я наконец-то встречусь с командиром подразделения, полковником Чарли (не Чарльзом) Беквитом. Я почти ничего не знал об этом человеке — никогда не слышал о нем до своего прибытия на отбор, но большинство солдат спецназа знали о нем, а некоторые служили рядом, если не вместе с ним, во Вьетнаме и других местах по всему миру.
Командиры приходят и уходят. Если в подразделении есть достойные военнослужащие, оно выживет. С хорошим командиром хорошее подразделение может процветать; с плохим командиром хорошее подразделение может лишь держать собственную марку. И после того, что я увидел во время отбора, всего лишь горстка дошедших до финиша людей подсказывала мне, что это будет чертовски крутое подразделение.
Если Беквит и был сумасшедшим, то я подозревал, что это хороший вид безумия. Он и был таким, с тем же видом безумия — но это проявлялось потом, в свое время.
Мое появление на совете было запланировано на 15.00 часов. Нас строго предупредили, чтобы мы не разговаривали друг с другом ни о чем, что будет сказано или сделано на командирском совете.
Утро и вторая половина дня тянулись, как геологические эпохи. Я терпеливый человек, но в этот день едва мог сдерживаться. Некоторое время я сидел в комнате ожидания, а затем выходил на улицу, чтобы нервно поговорить с другими «ожидающими». Людей вызвали, и они исчезали внутри. Первые три человека, которые отправились на совет, вышли из комнаты с пепельными лицами, ни на кого не глядя, и отправились в канцелярию за приказом о возвращении в свои подразделения.
«Отклонить. Не принят к назначению». Холодные, жесткие, разрушительные формулировки. Мои внутренности похолодели и замерли, когда я смотрел, как эти люди уходят один за другим. Точно так же, как лежавшие после боя мертвые и раненые, они вызывали у меня сочувствие, но я был рад, что я не был на их месте.
Я также был рад, что они немедленно покинули лагерь, избавив всех от неловких прощаний. Они были социально «прокаженными», а я не хотел рисковать подхватить «заразу», которую они несли. Это чувство не вызывает у меня гордости, но вынужден признать истинность этих мыслей.
Наконец два человека подряд вышли из той комнаты в таком приподнятом настроении, что казалось, они вот-вот взорвутся. Можно было сказать, что они хотели прыгать или танцевать от чистого удовольствия от победы. Каждого из них Смайли увел прочь прежде, чем они смогли хоть что-то сообщить тем из нас, кто все еще ждал в подвешенном состоянии.
Затем настала моя очередь.
*****
«Ладно, Эрик, вот и все. Успокойся, держи себя в руках и будь готов ко всему». Смайли велел пройти мне в переднюю часть комнаты, остановиться перед креслом и доложить командиру — точно так же, как и при любом другом появлении на совещании. Я быстро проверил свою униформу, встал по стойке смирно, изобразил «тысячеярдовый взгляд»,36 глубоко вздохнул и прошел через дверь в логово льва. «Оставь нас идти среди них».
Я остановился перед стулом, передо мной оставалось достаточно места, чтобы после разворота можно было сесть прямо, не ища стул и не крутиться, занимая свое место. Я сделал парадный поворот кругом, отдал воинское приветствие, подождал на раз-два и прорычал своим лучшим сержантским голосом:
— Сэр! Сержант Хейни прибыл по вашему распоряжению!
Это был мой первый взгляд на полковника Беквита. Я уставился в точку в пространстве прямо над его головой, но периферийным зрением мог ясно его видеть — крупного мужчину, развалившегося на складном стуле прямо передо мной.
Его лицо было свирепым, почти воинственным, — выражение, которое он использовал в большинстве случаев. У него была копна светло-серых волос, широкий лоб и глубоко посаженные пронзительные глаза с темными кругами под ними. Щеки были высокими, но не выдающимися, нос ястребиный, но не большой. Линия его подбородка выглядела так, словно была вырублена топором, а нижняя губа чуть выпирала, что придавала ему слегка наглый вид. Его грудь и плечи были развитыми и широкими, а живот — внушительным. В общем, он выглядел точно так же, как и должен был — военным вождем в окружении своих помощников.
Он позволил мне занять свое место, несколько раз оглядев меня с ног до головы, прежде чем, наконец, ответил на мое приветствие и велел мне сесть. Затем началась атака.
— Хейни, я так понимаю, что вам не нравятся офицеры, — вот были первые слова, вырвавшиеся откуда-то из глубины его груди, которые он бросил мне.
До того, как все началось, я сказал сам себе, что буду предельно честен, и не буду танцевать чечетку вокруг каждого вопроса. Они собирались схватить Эрика Хейни, милостью Божьей штаб-сержанта, собственноручно и в сыром виде. Я же собирался отдать им целое бревно, на котором еще оставалась кора, и к черту последствия.
— Совершенно верно, сэр, — говоря это, я пристально посмотрел ему в глаза. — Я презираю большинство офицеров, которых когда-либо встречал.
Он взбудоражился. Его лицо распухло и покраснело, а вены вздулись на шее. Но я был полон решимости не принимать никакого дерьма.
— Черт возьми, Хейни, да это бунт! — крикнул он мне. — Что, черт возьми, с вами не так? Как вы могли сделать такое заявление?
— Сэр, большинство офицеров, которых я встречал, бóльшую часть своего времени тратят на то, что строят планы карьерного роста и ищут способы нанести удар друг другу в спину. Единственная хорошая вещь в этом заключается в том, что они обычно оставляют сержантов и солдат в покое, чтобы те занимались делами своего подразделения — по крайней мере, до тех пор, пока они не захотят устроить какой-нибудь цирк с конями,37 чтобы произвести на кого-то впечатление тем, насколько они круты.
Краем глаза я видел, как сержант-майор Кантри Граймз пытается подавить ухмылку. «Ух ты, может быть, у меня в комнате есть один союзник».
Беквит разглагольствовал и бесновался, пока в конце концов его гнев не иссяк. Он посмотрел на меня так, словно я был образцом биоматериала. Затем он откинулся на спинку стула, выпятил грудь и высокомерно спросил:
— Ну, сержант Умник, что вы думаете об этапе стресса?
— Сэр, я все еще ожидаю, когда он начнется.
— Вы — что!? — Он вскочил со стула, разбрызгивая слюну в воздухе. — Вы все ожидаете, когда начнется стресс? Что, во имя всего святого, вы имеете в виду под этим? Вы что, с ума сошли? — Его лицо так исказилось от ярости, что я подумал, что у него может случиться инсульт. Он стоял, уставившись на меня, хватая ртом воздух.
— Сэр, я ел четыре раза в день и спал не менее восьми часов каждую ночь. Никто в меня не стрелял. Я не ходил по минному полю. Погода стояла хорошая. Я ничего не отморозил и меня не хватил тепловой удар. Я отвечал за себя и ни за кого другого. Да, это было тяжело. В некотором смысле, это была самая трудная вещь, которую я когда-либо делал. Но, сэр, в жизни есть вещи и посложнее, чем отбор.
Он все пыхтел и пыхтел по этому поводу, пока не придумал что-нибудь еще, чем можно было бы меня ударить. И вот так все и пошло.
Мы по очереди покрикивали друг на друга. Он говорил мне, что рейнджеры — это кучка анютиных глазок, а я говорил ему, что он полон грязи. Он сказал мне, что я всего лишь парадный солдат, а я возразил, что он, очевидно, не читал мое личное дело, потому что я никогда ни единого дня не служил нигде, кроме как в боевых подразделениях.
Беквит разглагольствовал до тех пор, пока у него буквально не кончалось дыхание, затем кто-то еще в комнате набрасывался на меня с чем-то другим. Я получал со всех сторон, как медведь, прислонившийся спиной к скале, на которого со всех сторон набрасывается и кусает свора гончих псов. Все стало настолько напряженным, что у меня мелькнула мысль, что мне придется драться.
В какой-то момент Беквит сказал, что с него хватит этого дерьма, и он просто попросит сержанта Рассела надрать мне задницу, указывая на крупного, сурового мужчину, сидящего в первом ряду.
Я уставился на Рассела, повернулся, чтобы посмотреть полковнику прямо в лицо, и сказал ему, что это тот приказ, который ему лучше не отдавать, если он не хочет видеть, как я избиваю его человека. Рассел выдержал мой пристальный взгляд и слегка улыбнулся, и я подобрал под себя ноги, готовый прыгнуть, если придется. Если бы Беквит приказал Расселу напасть на меня, я планировал ударить его по лицу и вывести из боя до того, как он сможет встать со стула. У меня был бы только один шанс.
В тот момент мы сделали передышку. Как будто прозвенел звонок, и мы с полковником откинулись на спинки стульев, тяжело дыша, как два боксера между раундами. Я пропустил несколько сильных подач, но чувствовал, что сам нанес несколько хороших ударов. Затем тяжелую тишину нарушил сержант-майор Граймз.
— Хейни, — пропел он на своем пенсильванском горном наречии, — анкеты-отчеты, полученные от остальных участников, показывают, что они не очень высокого мнения о тебе. Там сказано, что они считают тебя образцом довольно плохого солдата.
Его голос был спокойным и размеренным, он пристально смотрел на меня, прищурив один глаз, как будто осматривал ствол винтовки.
Я на несколько секунд задумался над тем, что он произнес. Потом ответил.
— Сержант-майор, все это чушь собачья, и вы это знаете. Вы просто пытаетесь взять меня на понт. Я, черт возьми, лучший солдат, которого эти люди когда-либо встречали в своей армейской жизни.
Граймз подавил еще одну ухмылку.
Кто-то на другой стороне комнаты — кто-то, кто просто обязан был быть офицером, — погрозил мне пальцем и обвинил меня в том, что я уклончив и немногословен. Сказал, что я отказался отвечать на все вопросы в своих психологических тестах.
Я спросил его, о чем он говорит, и он поднял лист бумаги и прочитал вслух: «Я люблю свою маму, но...»
— Почему вы не закончили предложение? — выкрикнул он мне, потрясая в воздухе свернутым листом бумаги.
— Здесь нечего завершать, — ответил я. — Я люблю свою маму без всяких «но». Не пытайтесь переложить на меня свои чувства к собственной матери.
— Полковник, с меня хватит, — сказал он, поворачиваясь, чтобы посмотреть на полковника Беквита. — Этот человек не может дать прямого ответа на самый элементарный вопрос. С тех пор, как он вошел в дверь, он вел себя не иначе как нагло и неуважительно. Я, например, увидел и услышал достаточно.
Полковник кивнул в знак согласия. Оглянувшись на меня, он сказал:
— Выйдите и подождите, пока я вас вызову.
Он отпустил меня, указав большим пальцем в сторону двери.
Я встал, отдал честь и направился к двери. Он сделал жест в моем направлении, который можно было лишь смутно назвать приветствием, пока я направился к двери и приложил все усилия, чтобы не грохнуть ею за собой. Пройдя в дальний конец зала, я принялся мерять шагами туда-сюда четырехфутовый квадрат. Я был заведен крепче, чем двухдолларовые часы.
Один из моих товарищей по отбору, Джимми Джонсон, больше не мог этого выносить и спустился поговорить со мной. Я прервал его поднятой рукой, прежде чем он открыл рот и перевел дыхание.
— Джимми, черт возьми, не спрашивай меня ни о чем. Ты знаешь, что я ничего не могу сказать, и ты подставишь нас обоих, если просто сейчас не уйдешь. А теперь оставь меня в покое. — С этими словами я повернулся к нему спиной и зашагал в другом направлении.
Люди в другом конце зала уставились на меня так, словно у меня была сибирская язва.
Несколько минут спустя Смайли вышел из конференц-зала и поманил меня за собой в другую комнату. Это был медицинский пункт.
— Прочтите таблицу на стене, — сказал он. — Все линии, сверху вниз.
— Со своими очками или без?
— С очками.
Я прочитал, а затем спросил:
— Что, черт возьми, все это значит?
— Полковник хочет знать, насколько вы хорошо видите. Очень немногие мужчины, которые носят очки, прошли через этап стресса. А теперь пойдемте со мной. Он хочет, чтобы вы вернулись. Просто займите свое место, вам не придется снова отчитываться.
Я вернулся в свое кресло и уставился на полковника Беквита. Он посмотрел на Смайли и спросил: