— С этого момента использование дорог и троп больше не разрешается, — сказал Марвин при свете своего фонарика.

«О нет, это значит, что мне придется пересечь эту реку, а у меня нет сил переплыть ее. — Я вышел из точки на деревянных ногах, старательно обдумывая в голове план. — Мне придется найти крутой изгиб реки, соорудить плот из пончо для моего рюкзака и позволить течению подтолкнуть меня к другому берегу. Все, что мне нужно сделать, это держаться. Затем я переоденусь… и оставлю свою мокрую форму, потому что я не могу нести ее дополнительный вес. Это будет непросто, но я справлюсь, я знаю, что справлюсь…»

Как только я отошел на несколько шагов от пункта встречи, кто-то вышел из темноты и остановил меня, положив руку мне на грудь. Это был майор Одесса.

— Хейни, вы выглядите так, будто находитесь в довольно плохой форме. Почему бы вам не бросить это, пока вы не навредили сами себе?

— Майор, я не собираюсь уходить, но не могу спорить с вами об этом. Просто отпустите меня. — Я пошатнулся, пытаясь его обойти.

Он держал руку на моей груди.

— Подождите секунду. Работает ли ваш фонарик? Есть ли у него свежие батарейки? Покажите мне.

«Черт побери, черт побери! Зачем он издевается надо мной? У меня нет на это сил». — Я пошарил бесполезными онемевшими пальцами, пытаясь найти скользкую кнопку включения фонарика, и после долгих усилий направил тонкий луч света через дорогу.

— Ладно, хорошо, — сказал он, когда я наклонился вперед, чтобы отойти. — Но вам больше не нужно идти дальше, Хейни. Вы закончили. Вы успешно прошли этап стресса и сорокамильный марш.

На секунду я подумал, что это очередной трюк, и просто стоял, раскачиваясь взад-вперед, пытаясь понять смысл того, что я только что услышал. Но когда слова «успешно прошли» наконец-то дошли до моего сознания, я увидел улыбку, которая вспыхнула на доселе каменном лице майора.

Наконец-то все закончилось.

Кто-то подошел и снял рюкзак с моей спины, а другие руки повели меня с дороги по тропинке в лес. Меня отвели в сторону от костра и опустили на землю, прислонив спиной к краю тропинки. Смайли, медик, осторожно снял с меня ботинки, осмотрел мои ноги и положил их на рюкзак.

Кто-то еще поднес мне чашку с чем-то, налитым из чайника, стоявшего на огне: глинтвейн, горячее вино с пряностями. Боже, как вкусно! Никогда не пробовал ничего лучшего. Подошли инструкторы, пожали мне руку и высказали свои поздравления. Майор Одесса опустился на колени рядом со мной.

— Вы заставили меня поволноваться сегодня утром, Хейни. Я думал, вы сошли с края земли, — произнес он с улыбкой.

— Нет, сэр, но это было чертовски близко от обреза карты, — ответил я и сделал еще один глоток вина. Это было немного странно. Там, где раньше все было настолько безлично, сейчас все улыбались, все были озабочены, все суетились. Это было приятно. Было приятно, что все закончилось. Было приятно сидеть здесь и пить глинтвейн. Все это было просто чертовски приятно!

Инструкторы разошлись, а я остался лежать, прислонившись к краю тропы, с комфортом прихлебывая горячее вино. Мои ноги были задубевшими, как рельсы. То же самое и с руками. Но завтра с ними все будет в порядке, а сейчас было здорово просто лежать неподвижно и не двигаться.

Я посмотрел на часы: 21.50. Я закончил около пятнадцати минут назад, так что давайте округлим до 21.30. Я начал марш этим утром в 03.30, и это означает, что я шел… восемнадцать часов. Я преодолел более пятидесяти миль за восемнадцать часов,³² и мои ноги это знали абсолютно точно. Но они хорошо держались и хорошо послужили мне, и от них нельзя было требовать бóльшего. Я пошевелил пальцами ног и подергал ступнями взад-вперед. «Спасибо, ноги».

На дороге послышались голоса. Я слышал, как Паркс спорил с Марвином, но не мог разобрать, о чем они говорили. Через несколько минут стало слышно, как Паркс кричит ликующим голосом — майор, должно быть, сказал ему, что он закончил.

Значит, Паркс все-таки сделал этот последний поворот в правильном направлении. Через несколько минут его отнесли вниз и прислонили к краю тропы через костер от меня. Он выглядел ужасно, но почти бредил от радости, что завершил марш.

Ему оказали ту же помощь после марша, что и мне, и вскоре мы остались одни, чтобы насладиться нашей победой в общем одиночестве. И на этот раз его беспокойная душа казалась умиротворенной, когда мы бездельничали там в тишине, глядя в мерцающий огонь и размышляя о прошедшем дне.

В течение часа численность нашего счастливого братства у костра увеличили еще трое кандидатов. После того, как о них позаботились и позволили немного расслабиться, нас отвели обратно на дорогу, помогли забраться в кузов грузовика и запихнули в спальные мешки для поездки обратно в лагерь Абердин.

Звука заводящегося двигателя я не услышал, как не слышал больше ничего до тех пор, пока нам не помогли выбраться из грузовиков в лагере. Двоих человек разбудить так и не удалось, их просто отнесли в казарму, как мешки с зерном, и уложили на койки.

Я приковылял на ужасно негнущихся, ноющих ногах и болезненных ступнях, упал на койку и сразу же снова заснул. На следующий день Солнце поднялось намного раньше меня.

Перед завтраком нас вывели на улицу перед грузовиками, где сержант-майор Шумейт, как и обещал, сделал снимок «после».

На фотографии было восемнадцать человек. Восемнадцать из первоначальных ста шестидесяти трех, которые начинали. Но отборочный курс еще не закончился. Впереди был еще командирский совет.

*****

Наша маленькая группа ходячих раненых провела остаток утра, хромая по лагерю, вычищая и сдавая свое снаряжение. Во второй половине дня мы уселись в классе и заполнили анкету-отчет о своих товарищах. Поскольку мы не знали всех имен друг друга, нас опознавали по пронумерованному стулу, за котором мы сидели. Все вопросы носили субъективный характер:

Как вы думаете, кто проявил бóльшее упорство?

Кто показался наиболее компетентным?

Кто был самым слабым? Кого вы больше всего хотели бы видеть рядом с собой в бою?

Кого вы меньше всего хотели бы видеть рядом с собой в бою?

Кому вы доверяете больше всего? Кому вы доверяете меньше всего?

Если бы вам пришлось отвергнуть одного человека из этой группы, кто бы это был и почему?

После заполнения анкеты мы были свободны до конца дня.

Я был физически истощен, все части моего тела мучительно болели, но когда я размышлял о том, что мне пришлось пережить, то испытывал спокойное чувство удовлетворенности. Я не просто выжил в тяжелом испытании, потому что выживание в некотором смысле является пассивным процессом. Нет, я смог преодолеть. Но преодолеть что? Мне пришлось немного подумать об этом, а потом я понял: самого себя.

Передо мной стоял чрезвычайно трудный вызов. Многие люди пытались и потерпели неудачу; лишь немногие из нас выдержали этот курс. И не думаю, что хоть один человек среди нас чувствовал, что он не заслуживает того успеха, которого заслужил. Я был совершенно уверен, что заслуживаю находиться здесь. Это было трудно, но сделал я это исключительно благодаря своим способностям, и был просто рад, что эта часть программы закончилась. Но впереди еще был командирский совет, а также собеседование с психологом подразделения.

В тот вечер после ужина мы нашли на доске объявлений расписание, в котором было указано время нашей встречи с психологом. Нам уже напомнили, что это все еще индивидуальная работа, и нам по-прежнему запрещалось говорить с любым другим кандидатом о процессе собеседования.

Я оказался первым, кто отправлялся к психологу на следующее утро, и нашел его устроившимся в мягком кресле, глубоко засунутом в затененный угол комнаты. При моем появлении он даже не оторвал глаз от папки с бумагами, которую изучал, а томным взмахом белой руки указал мне сесть на стальной стул в центре пустой комнаты.

Я ожидал менее суровой обстановки и неожиданно обнаружил, что у меня волосы стали дыбом. «Единственное, чего не хватает, — это ослепляющего белого света, сияющего в моих глазах». Я сел и стал ждать. Психолог небрежно листал бумаги у себя на коленях и продолжал игнорировать мое присутствие. Если его намерением было вывести меня из себя, то это сработало.

Когда я присмотрелся к мужчине, сидевшем в своем затемненном углу, я увидел, что это был пухлый, женоподобный человек с длинными волосами академика. За очками его глаза казались слабыми, как будто они редко видели солнце. Казалось, этого человека окружал самодовольный, надменный вид, и когда он наконец заговорил со мной, это прозвучало в сторону, так, как будто я был не достоин его полного внимания. Без всяких предисловий и взаимных представлений он сразу приступил к своей программе.

— Хейни, — начал он свистящим голосом. — Я собираюсь обрисовать гипотетическую ситуацию и хочу, чтобы вы рассказали мне, как бы вы выполняли поставленную перед вами задачу.

По его тону было ясно, что разговор со мной он считает неприятной обязанностью.

— Ваш командир выбрал вас, чтобы уничтожить террориста, обнаруженного в Сан-Франциско. Из-за необходимости соблюдения секретности и деликатного характера задачи, об этой операции нельзя поставить в известность ни местные власти, ни ФБР. Вы должны ликвидировать террориста, а затем незаметно выбраться из города и вернуться в Форт-Брэгг. Вы не можете оставить никаких следов или улик, которые могли бы навести на след к этому подразделению. Скажите мне, как бы вы выполняли эту задачу? — Неподвижная тень в углу замолчала.

«Простое тактическое упражнение. Не совсем то, чего я ожидал от этого интервью, но ладно, давайте посмотрим, как это сделать». Я несколько минут обдумывал ситуацию, а затем, следуя форме боевого приказа, обрисовал в общих чертах, как я буду выполнять эту задачу.

Пока я говорил, психолог оставался неподвижным, глядя только в свои бумаги, которые держал на коленях. Когда я закончил говорить, он хранил молчание, по меньшей мере, целую минуту, все еще изучая бумаги, которые так его завораживали. Затем, наконец, он впервые поднял на меня глаза и зашипел на меня из тени.

— Вы невежественный деревенщина. Вы никогда не слышали о законе «Об окружном отряде»?³³ Разве вы не знаете, что использование Вооруженных сил для операций на территории Соединенных Штатов противоречит федеральному закону?

Яд буквально капал с его языка.

— И задача состояла вовсе не в том, чтобы убить террориста, а в том, чтобы убить любовника жены вашего командира. Причина, по которой он выбрал тебя для этой миссии, заключалась в том, что он знал, что ты настолько бездумный простак и умственное ничтожество, что без вопросов сделаешь то, что он захочет. — Он сделал секундную паузу, прежде чем продолжить.

— Ты глупый хвастун. Хорошо, что у нас есть армия, так что такой белой шушере, как ты, есть куда идти, а не к местным каторжникам, где ты, несомненно, оказался бы в противном случае.

Он наблюдал за мной из-под прикрытых век, прежде чем закончить словами:

— Что ты теперь можешь сказать в свое оправдание?

Если бы я был самим собой, то мог бы поприкалываться над всем этим и попросить мужчину попробовать еще раз. Но в моем, все еще истощенном состоянии, и без восстановленных в полную силу своих способностей, его слова поразили меня, подобно физическому удару. Нет, это неправда! Если бы это было физическое нападение, я бы знал, как дать отпор. Как бы то ни было, я был ошеломлен и потрясен. «Как смеет этот жирный ублюдок со мной так разговаривать?» Я чувствовал себя униженным и совершенно растерянным, не зная, что делать или говорить.

Когда я в гневе уставился на своего заклятого врага, то вскоре понял, что это была подстава, но все равно я был взбешен и смущен. Одно дело, когда тебя выставляют идиотом, но он очернил мое прошлое, а это было посягательством на мою честь. Это привело меня в полное бешенство, я был охвачен яростью. Единственное, что спасло человека от жестокого избиения, — это то, что он был офицером.

Теперь мне стало очевидно, что у интервью была одна цель: организовать полномасштабную психологическую атаку и ударить меня там, где это будет больнее всего. И это было мастерски исполнено. Цель этого человека состояла в том, чтобы поколебать мою уверенность в себе и посмотреть, какие звуки я буду при этом издавать.

«Прямо как допрос военнопленного», — подумал я, понимая, что все, что я скажу, будет неправильным. Я произнес одно ругательство и отказался больше разговаривать.

Каждые несколько минут парень отпускал насмешливые замечания в мою сторону, но я сказал все, что собирался сказать, и не собирался снова обманываться. На протяжении следующих десяти минут я сидел в своем кресле и смотрел на своего следователя, в то время как сердитый звук моего учащенного пульса безжалостно стучал в моих ушах.

В конце концов, должно быть, он тоже понял, что дальше этого дело не пойдет и что у него есть все, что он собирался получить от меня. Он махнул пухлыми белыми пальцами одной руки в моем направлении и, снова переведя взгляд на свои бумаги, защебетал:

— Мы закончили. Теперь можете уходить.

«Да с удовольствием!»

Я чувствовал себя чересчур избитым, оскорбленным и беспомощным, чтобы что-то с этим поделать. К тому времени, когда все мы прошли собеседование с этим человеком, я обнаружил, что в такой своей реакции был далеко не одинок. На самом деле ему удалось настолько разрушить чувство доверия, необходимое для его должности, что никто из нас никогда больше не хотел даже разговаривать с ним. В качестве психолога подразделения он оказался неэффективным и вскоре покинул армию, чтобы воспользоваться «другими возможностями». Последующие психологи подразделения были в ужасе от того, что мы подверглись такому глупому обращению.

Все собеседования были закончены поздно вечером того же дня, и, поскольку на следующий день для прохождения отбора должна была прибыть новая группа кандидатов, нас отправили обратно в центральный гарнизон Форт-Брэгга, чтобы мы могли предстать перед командирским советом, и на этот период мы должны были жить в Мун-холле, где изначально и регистрировались.