Лестница на шестой этаж была узкая и злая.

Старая. Железная. Каждая ступенька звенела так, будто сама хотела сдать нас наверх с потрохами. Внизу уже орали, ломились, матерились и обещали нам всякое интересное. Сверху пока было тихо. А такая тишина в башне связи — почти всегда плохая примета.

— Они быстро очухались, — сказал Борисыч, не оборачиваясь.

— А ты на что надеялся? — спросила Вера.

— На человеческую тупость.

— Так она есть. Просто не сегодня.

Гера, ползущий за нами, тяжело выдохнул:

— Я вам честно скажу. Если мы сейчас наверху найдём просто пустой кабинет и табличку “все ушли домой”, я лично кого-нибудь укушу.

— Выбирай помельче, — сказал я. — На крупного у тебя челюсть не та.

— Вот умеешь поддержать в тяжёлую минуту.

Голос внутри отозвался тихо:

До вещательного узла — один уровень.

Фиксирую активный канал связи.

Ключевой оператор близко.

— Он там, — сказал я.

— Кто? — спросил Борисыч.

— Романов.

Вера посмотрела на меня коротко. Не с сомнением. С прикидкой.

— Уверен?

— Да.

— Хорошо.

— Что “хорошо”?

— Хорошо, что не придётся по этажам его вынюхивать.

Мне бы её хладнокровие хоть на десять минут. Полезная вещь.

Лестница вывела нас к короткому коридору. Слева тёмное стекло, за ним старые стойки вещания. Справа — металлическая дверь без таблички. Та самая. За дверью шёл глухой голос. Один. Спокойный. Без спешки.

— …перевести второе кольцо на подтверждение через мост. Нет, вручную. Да, пока на ручной. Не обсуждается.

Романов.

Вот теперь уже точно он.

У меня внутри всё стало простым. Очень. Слишком.

Голос внутри сразу вмешался:

Эмоциональный всплеск.

Не рекомендуется входить в прямой конфликт без задачи.

— Знаю, — прошипел я.

— Он? — спросил Борисыч.

— Да.

— Тогда не влетай как псих. Сначала смотрим.

— Я похож на психа?

— Прямо сейчас? Очень.

Справедливо.

Я приложил ладонь к замку.

Голос внутри отозвался сразу:

Локальный доступ невозможен.

Дверь на ручной блокировке изнутри.

Рядом есть аварийная сервисная створка в вещательную студию.

— В лоб не войдём, — сказал я. — Есть боковая.

Гера оживился.

— Вот. Уже нравится. Боковые двери — это моё.

— Твоё — это ныть и таскать дрянь в карманах, — сказала Вера.

— И это тоже. Я человек широкий.

Сервисная створка нашлась за панелью с кабелями. Узкий лаз, из которого тянуло пылью и тёплым воздухом. Сначала я. За мной Вера. Потом Борисыч. Гера последним. Внутри шли старые акустические щиты, кабели и металлические рёбра. Ползти пришлось боком.

— Если мы выживем, — прошипел Гера сзади, — я после этого только в нормальные двери ходить буду.

— Ты в них не пролезешь со своим хламом, — отозвался Борисыч.

— Оскорбительно. Но частично правда.

Лаз вывел нас в узкую будку звукорежиссёра, примыкающую к самой студии вещания. Перед нами было стекло. За стеклом — светлая комната, микрофон, стойки, пульт и два экрана на стене.

У пульта стоял Романов.

Не на экране. Не голосом. Сам.

Высокий, седой, в идеально сидящем тёмном кителе. Ни крика, ни суеты. Одной рукой держал гарнитуру, другой листал на планшете текст. Рядом, у двери, стояли двое из охраны. В углу — оператор эфира. Бледный, как бумага, явно мечтающий исчезнуть из профессии прямо сейчас.

Романов закончил слушать, снял гарнитуру и сказал в микрофон спокойным тоном:

— Граждане Новогорска. Мы продолжаем ликвидацию остатков диверсионной группы, действовавшей на Красном Берегу…

Я сжал челюсть.

Вот же тварь. Стоит в чистой комнате и ровным голосом делает нас грязью.

— Погоди, — прошептал Борисыч. — Не сейчас.

— А когда?

— Когда он закончит фразу и не успеет включить тревогу раньше, чем мы зайдём.

— Очень конкретно.

— Я вообще полезный человек.

Романов продолжал, словно мы уже были частью его текста:

— …распространяемые материалы о якобы существующих закрытых секторах являются компиляцией архивных фрагментов, вырванных из контекста, и фальшивок, подготовленных с целью вызвать недоверие к служебным структурам города…

— Всё, — прошептал я. — Хватит.

Голос внутри сказал:

Вещательный узел активен.

Рекомендуется захватить пульт до физического контакта с оператором.

— Умеешь ты выбрать момент.

Я ударил по аварийной защёлке.

Створка в студию распахнулась внутрь с таким звуком, что даже оператор у пульта вздрогнул всем телом. Охранники успели только повернуть головы.

Вера сняла первого коротко и чисто. Борисыч ударил второго в плечо ещё до того, как тот поднял ствол. Я перелетел через порог прямо к пульту.

Романов не дёрнулся.

Вот что меня по-настоящему взбесило.

Он не отшатнулся. Не заорал. Не потянулся прятаться. Просто развернулся ко мне лицом и посмотрел так, будто я пришёл на назначенную встречу с опозданием на пять минут.

— Ну наконец-то, — сказал он. — А то я уже начал думать, что ты испугаешься лестницы.

— Ты красиво говоришь только когда за стеклом, да? — спросил я.

— Неправда. Я и без стекла говорю не хуже.

Оператор у пульта попытался вжаться в кресло так, чтобы перестать существовать. Гера тут же ткнул ему стволом в плечо.

— Сиди. Дыши. Не геройствуй. Ты сегодня вообще лишний в нашем кино.

— Я не геройствую, — выдохнул тот. — Я давно уже нет.

— Вот и молодец.

Вера стояла на двери. Борисыч уже забирал оружие у раненого охранника. Всё произошло быстро. Слишком быстро. Из-за этого внутри сразу возникло плохое чувство.

Слишком чисто.

Слишком просто.

Голос внутри подтвердил:

Внимание.

На верхнем контуре активирован аварийный сценарий ожидания.

Прямой контакт с ключевым оператором был предусмотрен.

— Он нас ждал, — сказал я.

Романов слегка склонил голову.

— Конечно ждал. Ты слишком предсказуем для человека, который считает себя стихийным.

— А ты слишком спокойный для того, у кого сейчас из рук вынимают башню.

Он даже усмехнулся.

— Башня — это железо. Люди важнее. А люди, Артём, почти всегда верят тому, кто говорит первым и увереннее других.

— Вот только сегодня ты уже не первый.

— Неужели? Твой пакет увидели. Да. Пошумели. Да. Испугались. Тоже да. А потом включили меня. И большинство всё равно выдохнуло на моём голосе, а не на твоих архивах.

Вот в этом он и был опасен. Не тем, что стреляет. Тем, что знает, где у толпы кнопка “лишь бы не стало хуже”.

Я встал между ним и микрофоном.

— Твои времена кончились.

— Нет, Артём. Мои времена как раз начинаются там, где ты впервые сталкиваешься с тем, что правды недостаточно.

Он говорил спокойно. Не потому что был смелый. Потому что уже тысячу раз это говорил себе и другим.

— Ты держал моих родителей под землёй.

— Я держал первый контур живым.

— На людях.

— Да.

— И считаешь это нормальным?

Он посмотрел на меня без малейшей истерики.

— Нет. Я считаю это рабочим.

В комнате стало холоднее не от кондиционера. От этих слов.

Даже Гера за спиной перестал шевелиться.

— Рабочим, — повторил я.

— Да. Потому что после тех, кто строил это всё до меня, мне досталась не чистая система и не здоровый город. Мне досталась груда старых контуров, полудохлые купола, Искажения за рубежами и население, которое хочет одного — чтобы оно не треснуло при их жизни. Я сделал так, чтобы не треснуло.

— Ты сделал так, чтобы люди стали расходом.

— Люди и есть расход, если ты держишь город, а не семью за кухонным столом.

Вот тут Борисыч не выдержал.

— Ты сам-то слышишь, что несёшь?

Романов даже на него не посмотрел.

— Слышу лучше, чем вам хотелось бы. Вы все сейчас очень любите говорить о цене, пока платят другие. Но как только у тебя под пальцами оказываются не четыре родных человека, а четыре миллиона линий, клапанов, контуров и стен — ты начинаешь считать иначе.

— Поэтому ты решил, что можно хоронить живых? — спросила Вера.

Он перевёл взгляд на неё.

— Я решил, что можно сохранить город. Разница в том, что я не врал себе про чистые руки.

— Не врал? — сказал я. — А это что тогда было? Пакет про диверсантов? Моя смерть по бумагам до самого прорыва? Это у тебя называется не врать?

— Это называется управлять хаосом. Ты думаешь, мне приятно? Нет. Просто я предпочитаю грязное решение мёртвой панике.

— А я предпочитаю, чтобы у людей был выбор.

— Люди не хотят выбора, Артём. Люди хотят, чтобы кто-то сказал им: всё под контролем. Я это делаю много лет. И очень успешно.

Голос внутри тихо сказал:

Фиксирую внешние группы в коридоре.

До контакта — менее двух минут.

Рекомендуется завершить задачу.

Правильно. Разговор красивый. Времени на него нет.

— Отойди от пульта, — сказал я.

Романов посмотрел на меня с лёгким сожалением. Как на человека, который всё ещё не понимает очевидного.

— Нет.

— Я не спрашивал.

— А я не соглашался.

Он слегка шевельнул пальцами у планшета. И вот тут я понял, что слишком увлёкся.

Пульт под моей рукой мигнул красным.

Голос внутри резко сказал:

Аварийный сценарий активирован.

Возможен полный сброс вещательного узла и архивного крыла.

До старта — три минуты тридцать секунд.

— Сука, — выдохнул я.

— Что? — сразу спросил Борисыч.

— Он запускает сброс. Хочет сжечь башню вместе с архивом.

Гера аж вскинулся.

— Подожди. В каком смысле “сжечь”? В обычном или в очень обычном?

— В плохом.

— А. Ну тогда всё понятно.

Романов спокойно убрал планшет.

— Я же говорил. Если выбор стоит между частью башни и управляемостью города, башня мне не слишком дорога.

— Тут архивы, — сказала Анна. — Подтверждения, приказы, следы.

— Да, — ответил он. — И именно поэтому они сейчас станут пеплом, если вы продолжите вести себя как дети с ломом в старой сети.

Он говорил это без крика. Вот что бесило сильнее всего.

Я шагнул к пульту. Романов шагнул в сторону, перекрывая половину панели. Не полез драться. Просто встал так, чтобы задержать меня на секунду.

Секунда — это уже много.

Я схватил его за китель и отшвырнул от микрофона.

Он устоял. Даже не упал. Врезался боком в стойку, поморщился и тут же коротко ударил меня в шею основанием ладони. Чётко. Без лишней героики.

Воздух перехватило. Я ответил локтем в челюсть. Он ушёл полкорпусом и врезал под рёбра. Старик, а бьёт как человек, который очень не любит проигрывать лицом к лицу.

— Ого, — сказал Гера. — А дедушка-то с сюрпризом.

— Заткнись и следи за оператором! — рявкнула Вера.

Романов поймал моё запястье, когда я потянулся к панели.

— Ты думаешь, если сейчас воткнёшь туда свои пальцы, всё станет честно?

— Нет. Но хотя бы перестанет быть твоим.

Он посмотрел на меня вдруг очень жёстко. Без чинов. Без спокойной мразоты. Просто усталый, злой старик, который слишком долго держал всё на себе и решил, что имеет право на всё.

— Ты не понимаешь, что после меня сюда придут хуже.

— Значит, с ними тоже поговорим.

— Самоуверенный мальчик.

— А ты зажравшийся труп.

Вот тут он всё-таки ударил по-настоящему. Не в систему. В меня.

Коротко коленом в старое ребро.

Мир мигнул. Хорошо вошло, гад.

Я согнулся ровно настолько, чтобы он решил, что выиграл полсекунды. Потом врезал ему головой в переносицу.

Кровь пошла сразу.

Он отшатнулся, не удержал равновесие и врезался в стойку эфира.

— Отлично, — сказал я сквозь зубы. — Теперь мы разговариваем нормально.

Но пульт уже мигал красным чаще.

Голос внутри выдал:

До необратимого сброса — две минуты сорок секунд.

Для остановки требуется прямой доступ к нижней линии подтверждения.

— Где нижняя линия? — спросил я вслух.

Лена бы сейчас пригодилась.

Голос внутри ответил:

Под пультом.

Сервисный лючок.

Два замка.

Слева старый, справа новый.

Я рухнул на колено у панели и сорвал нижний лючок.

Старый замок щёлкнул сразу. Новый не хотел.

Анна уже была рядом.

— Уйди, — сказала она.

— Что?

— Уйди, я его знаю.

Она села у панели, вслепую нащупала наборный фиксатор и быстро пробежала пальцами по точкам.

— Тут не код, тут привычка, — прошептала она. — Сволочи никогда не меняются…

Щёлк.

Лючок открылся.

— Готово.

— Ты просто клад, — сказал Гера.

— Я знаю. Потом восхитишься.

Из коридора снаружи уже грохнули в дверь.

Раз.

Потом второй.

— Они здесь! — крикнул Борисыч.

— Держи! — ответила Вера.

Там за дверью заорали:

— Открыть! Служба безопасности! Всем на пол!

— Сейчас прям, — буркнул Гера и щёлкнул предохранителем.

Под пультом шла пачка кабелей и тонкая пластина ручного подтверждения. Вся в новых мостах. Свежая работа. Сверху — чёрная закладка, родня тем, что мы уже вытаскивали.

— Он и тут насрал, — сказал я.

Голос внутри подтвердил:

Паразитный контур.

Удаление возможно.

Риск скачка сигнала — высокий.

— А если не удалять?

Сброс вещательного узла неизбежен.

— Тогда удаляем.

— Стой, — сказала Анна. — Если дёрнешь резко, он кинет башню в аварийную изоляцию. Мы потеряем эфир.

— А если мягко?

— Тогда мне нужна минута и тишина.

За дверью снова бахнуло.

На этот раз что-то тяжелее кулака.

Борисыч крикнул:

— Тишины не будет!

— Тогда делаем быстро! — отрезала она.

Я посмотрел на неё.

— Что надо?

— Дай мне верхний мост. Себе бери нижнюю жилу. На счёт три тянем вместе. Не раньше. Если сорвём несинхронно, всё ляжет.

— Понял.

Романов, стоя у стены с кровью на лице, вдруг спокойно сказал:

— У вас не выйдет.

Я даже не обернулся.

— Очень вовремя.

— Вы всё ещё считаете, что ломаете меня. А ломаете предохранители города.

— Заткнись, — сказала Вера от двери и выстрелила через щель по первому, кто пытался пролезть. Там заорали и откатились назад.

Гера уже таскал к двери тяжеленный металлический шкаф.

— Помоги, — сказал он Борисычу.

— Я тебе не грузчик.

— А кто? Поэт?

— Пошёл ты.

Но шкаф они вдвоём всё-таки впихнули под ручку и угол стены. Дверь теперь открывалась только в теории.

Анна быстро глянула на меня.

— Готов?

— Да.

— На три. Раз. Два. Три.

Мы дёрнули.

В первый момент ничего не произошло.

Потом контур взвыл.

Не башня. У меня в голове. Как будто кто-то разом выдрал десяток проводов и пустил ток по голому нерву.

Я зашипел, Анна тоже скривилась, но не отпустила. Молодец.

Закладка мигнула.

Треснула.

Потом пошла белым дымом.

Голос внутри сказал:

Паразитный контур удалён.

Ручной режим восстановлен.

Вещательный узел доступен.

— Есть! — выдохнул я.

— Не радуйся раньше времени, — сказала Анна. — Теперь его ещё надо удержать.

Романов выпрямился у стены и вытер кровь с губы большим пальцем. Ни истерики. Ни паники. Только злость стала виднее.

— Ладно, — сказал он. — Значит, по-плохому.

Он резко ударил ладонью по аварийной панели у стены.

В башне мгновенно вырубился основной свет.

Комната ушла в красные аварийные полосы. Сирена не завыла — и это было хуже. Просто везде загорелся сухой красный свет, как в морге.

Голос внутри мгновенно выдал:

Локальная изоляция этажа.

Связной мост к крыше открыт.

Ключевой оператор пытается уйти на верхний эфирный узел.

— Он уходит! — крикнул я.

Романов уже рванул к внутренней двери за студией, о которой мы даже не подумали. Хорошо спрятанная была. На его вкус.

— Стоять! — заорал Борисыч.

Романов даже не обернулся.

Я сорвался за ним.

Внутренняя дверь вела на узкий связной мостик между студией и верхним эфирным узлом. Ниже — пустота шахты. Сбоку — стекло. Вверху красные аварийные полосы. Бежать по такому — одно удовольствие, если ты самоубийца.

Романов двигался surprisingly быстро для своего возраста. Я догонял, но не так быстро, как хотелось бы.

— Артём! — крикнула Анна из студии. — Пять минут эфира! Не больше! Или ты его берёшь сейчас, или мы бьём без него!

Вот. Правильно.

И тут пришлось выбирать.

Или догоняю Романова лично.

Или разворачиваюсь к эфиру и бью по его лжи уже сейчас.

Голос внутри вмешался:

Приоритет задачи: эфир.

Физический захват оператора вторичен.

— Ненавижу, когда ты права, — прошипел я.

Романов почти дошёл до верхней двери. Ещё два шага — и он скроется дальше по башне, а может, и вообще уйдёт на крышу под охрану.

Он обернулся на бегу и крикнул мне:

— Вот видишь? Даже сейчас ты не можешь выбрать между красивой местью и полезным ударом!

Я остановился.

Это далось тяжело.

Очень.

Но остановился.

И посмотрел ему в глаза.

— Ошибаешься.

Потом развернулся и пошёл обратно в студию.

Пусть бежит.

Пока.

Сегодня у меня был более важный рот, который надо было выбить.

Когда я влетел в студию, Анна уже сидела за пультом. Лена вышла на связь по внутреннему каналу и орала из распределителя, что если мы сейчас спалим ей линейку, она лично нас потом воскресит и убьёт ещё раз. Вера и Борисыч держали дверь. Гера, весь красный от аварийного света, стоял у микрофона и зачем-то поправлял его, как будто собирался вести передачу сам.

— О, — сказал он. — А я уже думал начать без тебя.

— Уйди оттуда.

— А что? У меня голос приятный.

— Гера.

— Ладно, ладно.

Анна подняла на меня глаза.

— Решил правильно?

— Да.

— Тогда быстро. У нас реально немного времени.

Она сдвинула мне наушник, хлопнула по кнопке прямого включения и сказала:

— Как только дам знак, говори. Коротко. Без лекции. Потом уже будем лить архив. Если полезешь в долгий монолог, нас просто срежут.

Мать была права.

Говорить надо просто.

Я встал у микрофона.

Сердце стучало тяжело. Не от страха даже. От того, что вот сейчас город услышит меня не бумажкой, не пакетом, не сводкой, а живым голосом.

Голос внутри тихо сказал:

Вещательный узел готов.

Городской контур на линии.

Секторный охват высокий.

Анна подняла пальцы.

Три.

Два.

Один.

Красная лампа на микрофоне загорелась.

Я вдохнул.

И сказал:

— Новогорск, слушайте меня внимательно. Меня зовут Артём Крайнов. По вашим документам я должен был умереть на семнадцатом узле. Потом ещё раз — на Красном Берегу. Оба раза вам соврали.

В студии стало так тихо, что я слышал только свой голос и тяжёлое дыхание Борисыча у двери.

— Вам соврали не только про меня. Под городом есть закрытые сектора. Есть люди, которых хоронили по бумагам и держали живыми в узлах. Есть проект, по которому семьи и детей делали ключами к старой сети. Мои родители были там. Они живы. И таких, как они, больше, чем вы думаете.

За дверью долбанули так, что шкаф дёрнулся.

Вера ответила короткой очередью.

— Продолжай! — крикнула Анна.

— Красный Берег — не диверсия. Это одна из точек, где держали первый контур на людях. Посмертные прикрытия, проект “Наследник”, приказы по семнадцатому узлу, нулевой пояс, прямые подписи по зачистке — всё это существует. И за этим стоит генерал Романов.

Я сказал это спокойно.

Без крика.

Как и велела мать.

И, чёрт возьми, это сработало даже на меня.

За дверью на секунду стало тише.

Будто с той стороны тоже слушали.

Анна уже загоняла в эфир первую пачку документов. На экранах пошли строки, печати, подписи, архивные зеркала.

— Если вы меня слышите в служебных районах, в стражe, на внешних узлах, — продолжил я, — смотрите не сводки. Смотрите документы. Смотрите свои мёртвые списки. Смотрите, кого вам уже похоронили заранее. Нас держали под землёй не ради вашей безопасности. Нас держали как расход, чтобы старая система не рухнула под теми, кто не хотел искать другой выход.

На пульте загорелся индикатор встречного подключения.

Голос внутри сразу сказал:

Входящий сигнал.

Источник: центральный эфир.

Вероятность принудительного перебития — высокая.

— Он сейчас полезет в эфир сверху, — сказала Анна. — Дай ещё одну фразу. Последнюю. Потом бьём пакет.

Я наклонился к микрофону чуть ближе.

— Я не прошу вас верить мне на слово. Я прошу только одного — не дайте им снова похоронить живых и назвать это порядком.

И в этот момент в городской контур врезался второй голос.

Голос Романова.

Холодный. Чёткий. Злой уже без маски.

— Граждане Новогорска, не поддавайтесь на провокацию. Перед вами объект глубокого сетевого заражения. Лицо и голос используются для дестабилизации…

— Ах ты ж… — выдохнул Гера.

— Держи его! — крикнула Анна.

Она уже дралась с центральным эфиром за линию прямо на пульте. Лена в наушнике орала что-то про перегрев и идиотов. Свет мигал. Дверь за спиной дожимали всё сильнее.

Я вцепился в край стола и сказал в микрофон, перекрывая Романова уже не криком, а упрямством:

— Если я заражение, тогда почему ваши архивы подтверждают мою смерть до самого прорыва? Почему на ваших линиях живут люди, которых вы похоронили? Почему ваши приказы на Красный Берег подписаны личным каналом Романова?

Анна швырнула на экран ещё одну пачку лога.

Пошли подписи.

Пошли метки.

Пошли подтверждения.

На секунду оба голоса наложились друг на друга — мой и его.

Потом городской эфир дрогнул.

И я понял, что битва за правду только началась