Эфир рвало на куски.

Мой голос шёл в одну сторону. Романов лез сверху в другую. Анна держала пульт так, будто это было горло врага. Лена в наушнике материлась уже без пауз. Дверь за спиной стонала под ударами. Вера с Борисычем стреляли коротко и без лишних слов. Гера лежал у кабельного шкафа и ковырял что-то отвёрткой с лицом человека, которому для счастья дали очень опасную игрушку.

— Он давит центральной частотой! — крикнула Анна. — Если я сейчас не срежу ему верх, он нас просто утопит в своём канале!

— Режь! — рявкнул я.

— Я и режу!

Голос Романова всё ещё шёл в эфир, уже жёстче, без прежнего бархатного спокойствия:

— …объект Крайнов демонстрирует типичную для сетевого заражения картину подмены памяти и агрессивного искажения архивных данных. Всем службам…

— Да пошёл ты, — сказал я в микрофон. — Новогорск, если я вам вру, смотрите не на мои слова. Смотрите на подписи. Смотрите на приказы. Смотрите на даты. Меня похоронили за восемнадцать часов до прорыва на семнадцатом узле. Ещё до того, как я должен был умереть по их красивой версии.

Анна вскинула на меня глаза.

— Вот. Так и говори. Коротко. По зубам.

— Я стараюсь.

Голос внутри сухо отозвался:

Эфирный охват растёт.

Реакция внешних контуров нестабильна.

Фиксирую множественные попытки перебития линии.

— Сколько у нас? — спросил я.

До полного захвата канала — одна минута сорок секунд при текущем давлении.

— Мало, — сказал я вслух.

— Что мало? — спросил Борисыч, не оборачиваясь.

— Минута сорок.

— Тогда не философствуй, говори.

Дверь дрогнула под новым ударом. Потом в щель полез ствол. Вера не стала ждать, когда он найдёт воздух. Выстрелила один раз. Ствол исчез. С той стороны кто-то заорал очень обиженно.

— Ещё немного, и они войдут! — крикнула она.

— Уже слышу! — ответила Анна.

Романов снова вклинился в эфир. Теперь он говорил не в общие слова. Теперь бил конкретно по мне.

— Артём Крайнов — инженер рубежной техслужбы, который после аварийного контакта с древним контуром утратил стабильность и был использован в качестве носителя ложной информации…

Я засмеялся прямо в микрофон. Не специально. Само вышло.

— Слышали? Вот так у них теперь называется человек, которого заранее списали в мёртвые. “Утратил стабильность”. Очень удобно. У них любой, кто не лёг как надо, либо заражённый, либо террорист, либо уже покойник по документам.

Голос внутри заметил:

Отклик внешних линий усиливается.

Зафиксированы входящие слушатели по служебным секторам.

— О чём она? — быстро спросила Анна.

— Нас слушают живые линии. Больше, чем раньше.

— Тогда бей глубже. Дай им то, от чего уже не отмоются.

— Легко сказать.

— А ты не говори красиво. Просто бей.

Вот за это я её и начал уважать всерьёз. Она не делала из эфира сцену. Она делала из него нож.

Я вдохнул и сказал:

— Сейчас вам покажут не мои слова. Вам покажут отчёт проекта “Наследник”. Там прямо написано, что потомков живых носителей использовали как ключ к старой сети. Ключом был я. Ключом была моя семья. Если у вас в служебных папках есть мёртвые, которым вы так и не поверили до конца, — проверяйте сейчас. Не потом. Сейчас.

Анна вогнала в общий контур новый массив. На экранах перед нами побежали строки. Подписи. Таблицы. Логи. Имена.

Лена в наушнике заорала:

— Ещё один такой кусок, и у меня распределитель вспотеет кровью!

— Терпи! — крикнула Анна.

— Да я терплю! Я вас всех потом по очереди убью! Но сейчас терплю!

Нормально. Значит, держит.

Гера от шкафа поднял голову.

— У меня для вас две новости.

— Если одна про то, что мы все сейчас сдохнем, прибереги! — рявкнул Борисыч.

— Нет. Эта и так очевидна. Первая — я нашёл их аварийный обход на студию. Вторая — я могу его красиво запечатать, но тогда через минуту у нас тут начнёт греться вся стенка справа.

— Насколько греться? — спросила Вера.

— Как жизнь любит. С огоньком.

— Делай, — сказал я.

— О, люблю, когда мне доверяют.

Он воткнул куда-то кабель, щёлкнул двумя тумблерами и отбежал от шкафа с такой скоростью, что даже я сразу понял — там сейчас будет мерзко.

Через пару секунд за стеной хлопнуло. Не взрыв. Что-то глухое и электрическое. Потом с той стороны коридора раздался визг, мат и новый крик:

— Назад! Там замкнуло!

— Красиво? — спросил Гера.

— Очень, — сказала Вера. — Но если нас этим же пожарит, я тебя сама добью.

— Справедливо.

Романов снова полез в линию. И вот тут я впервые услышал в его голосе не холод. Злость. Чистую.

— Граждане Новогорска, вы слышите компиляцию закрытых технических отчётов, вырванных из системного контекста. Да, проект существовал. Да, применялись крайние меры. Это делалось ради того, чтобы город не пал…

Вот тут я перебил его сразу.

— Нет. Ты не смей прятаться за “город не пал”. Ты держал людей под землёй и называл это стабильностью. Ты делал нас расходом, а потом рассказывал всем про порядок. Если порядок стоит на таких цепях, это не порядок. Это страх, который тебе удобно называть системой.

На секунду в линии стало тихо.

Только красная лампа на микрофоне горела ровно.

Потом в эфир влез ещё один голос.

Не Романов.

Женский.

Нервный, быстрый, но собранный.

— Говорит сектор три служебной связи. Мы подтверждаем: часть архива, переданного с башни, совпадает с нашими внутренними зеркалами. Повторяю: совпадает. Попытка общего стирания шла уже сегодня утром.

Анна аж вскинула голову.

— Вот это да.

Голос внутри сразу сказал:

Независимое подтверждение принято.

Доверие внешних линий растёт.

— Кто это? — спросил я.

Анна вслушалась.

Потом тихо сказала:

— Моя сменщица. Ольга. Значит, не все легли.

— Хорошая у тебя сменщица.

— Нервная, но умная. Я бы оставила.

Романов вмешался мгновенно:

— Сектор три, немедленно прекратить несанкционированный выход в общий контур. Это приказ.

И вот тут из эфира ему ответили.

Не тихо. Не робко.

— Идите к чёрту со своим приказом, генерал.

В студии на секунду даже дверь перестали ломать. Или мне так показалось.

Гера медленно поднял палец вверх.

— Всё. Нет. Всё. Я влюбился в ваш город.

— Помолчи, — сказала Вера. Но даже у неё в голосе мелькнуло что-то живое.

Я снова наклонился к микрофону.

— Слышали? Это уже не только я. Не только пакет. Не только нулевой пояс. Люди внутри ваших контуров тоже видят, что им врали.

Анна быстро кивнула мне:

— Ещё. Давай коротко. Добивай его публично.

— Добивать публично — это, конечно, очень моя мечта.

— Артём!

— Да понял я.

Я сказал в эфир:

— Генерал Романов, если вы такой защитник города, ответьте прямо. Почему моя смерть была активирована до самого прорыва? Почему Красный Берег держался на живых носителях? Почему в списках прикрытия сотни людей, которых вы похоронили раньше времени?

Тишина в линии была короткой.

Потом он ответил. И очень зря.

— Потому что на войне делают то, что нужно, а не то, что приятно.

Я даже глаза закрыл на секунду.

Вот и всё.

Сказал.

Сам.

Без красивой маски.

— Вы слышали, — сказал я в микрофон. — Он только что сам вам ответил. Для них это война. Только воюют они не с Искажениями. Они воюют вашими семьями, вашими техниками, вашими мёртвыми, которых держат на цепи ради удобства.

Голос внутри сказал:

Внешний отклик высокий.

Эфирный приоритет удерживается.

Но время почти исчерпано.

— Сколько? — спросил я.

Сорок секунд до принудительного срыва узла.

— Понял.

За дверью снова грохнули. На этот раз сильнее. Шкаф подскочил. Один из верхних крепежей лопнул.

Борисыч оглянулся:

— Всё. Последний кусок и валим. Иначе нас тут красиво размажут.

Анна уже выжимала из пульта всё, что могла.

— Последний кусок — это лица. Дай им не только документы. Дай им себя. Живого. Чтобы потом не сказали “подделка”.

Вот это было правильно.

Я снял один наушник, шагнул к основной камере студии и повернул её на себя.

Объектив поймал моё лицо. Синяки, грязь, кровь, усталость. Всё как есть.

Без фотки из архива.

Без сводки.

Живой.

— Новогорск, — сказал я. — Смотрите внимательно. Я не запись. Не подделка. Не “объект заражения”. Я тот, кого они уже два раза убили по бумагам и оба раза соврали. И я не один.

И вот тут в общую линию ударил ещё один входящий сигнал.

На стенном экране вспыхнуло изображение.

Лиза.

С баржи. Или уже из укрытия. Камера трясётся, свет плохой, на заднем плане ржавая стенка и мать под одеялом, но это была она. Живая. Настоящая. Злая.

— Не знаю, кто там у вас опять сейчас начнёт орать, что это монтаж, — сказала она прямо в камеру, — но я Лиза Крайнова. И наша мать жива. И наш отец жив. И если кто-то ещё попробует назвать это служебной необходимостью, я лично ему глаза выцарапаю.

Я даже застыл.

— Это ты как… — начал я.

Анна уставилась на свой пульт.

— Я этого не делала.

Голос внутри тихо сказал:

Входящий внешний эфир.

Источник: северная мель.

Инициатор — Лиза Крайнова.

Канал открыт через аварийную линию.

Я невольно хмыкнул.

— Ну конечно.

На экране Лиза продолжала, уже заведённая всерьёз:

— И не надо нам потом рассказывать, что вы “спасали город”. Нас не спасали. Нас списывали. Нас прятали. Нас держали, как удобный инструмент. И теперь вам придётся смотреть на это своими глазами, а не через ваши красивые приказы!

Мать на заднем плане тихо, но очень отчётливо сказала:

— Лиза, не ори. Они и так слышат.

Я прыснул в микрофон. Не специально. Само вышло.

Гера согнулся пополам.

— Всё. Всё. Я официально сдаюсь. Ваша семья страшнее штурмовой группы.

Даже Борисыч коротко заржал у двери, не отпуская ствола.

Анна быстро вернула мне приоритет в эфир.

— Последняя фраза! Всё! Потом рвёмся!

Я посмотрел в камеру прямо.

Очень просто.

Без позы.

— Всё, что мы сейчас дали в эфир, вы уже не развидите. Дальше решайте сами, кому верить — человеку, которого хоронили заранее, или тем, кто считает такие похороны рабочей нормой.

Анна ударила по завершающему сбросу архива в общий канал. На экраны вылетели последние имена, приказы и зеркала. Потом пульт завыл так, будто его самого резали.

Голос внутри выдал:

Эфирный узел перегружен.

До отключения — девять секунд.

— Всё! — крикнула Анна. — Уходим! Сейчас!

Дверь за нашей спиной взорвалась внутрь вместе со шкафом.

Свет, пыль, металл.

Первым в проём влетел щитник. За ним ещё двое. Вера сняла левого сразу. Борисыч пробил второму бедро. Третий уже начал поднимать автомат.

Я схватил студийный штатив и вбил ему в щель между щитом и шлемом. Не насмерть. Но хорошо. Он рухнул назад, подмяв своего.

— Через мост! — заорал Борисыч.

— А Романов? — крикнула Анна.

Я успел глянуть на экран верхней камеры. Связной мост пустой. Тварь ушла. Опять.

Злость пришла, но уже не такая тупая, как раньше. Холоднее.

— Потом! — рявкнул я. — Сейчас — живыми!

Мы рванули через студию к внутренней двери. За спиной орали, стреляли и падали приборы. Лена в наушнике успела только крикнуть:

— Если выживете — с вас новая линейка! Я эту больше не соберу!

— Запишем! — крикнул я.

Связной мост качнулся под ногами. Снизу шахта. Красный аварийный свет. Очень романтично, если ты не под огнём.

Пули пошли по стеклу слева. Одна пробила панель за моей спиной. Вторая ушла в металл моста. Третья с визгом рикошетнула так, что Гера выругался сразу в трёх поколениях.

— Да что ж вам так неймётся! — орал он на бегу.

— Они тебя услышали! — крикнула Вера.

Мы влетели на лестничную площадку верхнего связного узла и только там смогли перевести дыхание на одну секунду.

Не больше.

Потому что впереди было две новости.

Первая: путь вниз ещё есть.

Вторая: по нему уже идут люди снизу.

Мы оказались между.

— Вот теперь точно весело, — сказал Борисыч.

Голос внутри подтвердил:

Вы зажаты между двумя группами.

Рекомендуется нестандартный выход.

— А стандартный где? — спросил я.

Недоступен.

— Спасибо. Очень ценно.

Анна уже смотрела в схему башни на планшете.

— Есть крыша. Оттуда на соседний архивный корпус идёт сервисная ферма. Половина старая, половина новая. Если добежим — можем уйти через архивную кровлю.

— “Если”, — пробормотал Гера. — Моё любимое слово вернулось.

— У тебя других и нет, — сказала Вера.

Из нижнего пролёта уже донёсся топот.

Сверху по лестнице тоже кто-то орал.

Я посмотрел на своих.

Пыльные. Злые. Живые.

И понял, что локально мы уже победили.

Эфир ушёл.

Документы ушли.

Моё лицо ушло в город живьём.

Теперь надо было только не подарить Романову красивый труп в довесок.