Люк открывался тяжело.

Не потому что старый. Потому что кто-то до нас уже успел влезть в привод, поковыряться в нём и наколхозить. Такое железо всегда чувствует чужие руки. Скрипит иначе, злее.

Я стоял на колене у панели, держал ладонь на корпусе и чувствовал, как старый механизм подо мной нехотя приходит в чувство.

Голос внутри отозвался сухо:

Погрузочный люк.

Ручной привод активен.

Аварийный сброс доступен.

Время безопасного открытия — девятнадцать секунд.

— Девятнадцать? — переспросил я.

— Что? — сразу отозвался Борисыч.

— У нас девятнадцать секунд, пока всё не начнёт скрипеть и орать на весь район.

— Ну так не тяни.

— Очень полезный совет.

Я дёрнул рычаг.

Где-то под плитой щёлкнуло. Потом пошёл гул. Бетонная крышка дрогнула и медленно поползла в сторону. Из щели сразу пахнуло холодом, ржавой водой и старым камнем.

Отец подошёл ближе и кивнул вниз.

— Там лестница. Крутая. Сначала спускаем людей. Потом каталку.

— А если внизу уже ждут? — спросила Вера.

Голос внутри ответил раньше отца:

Прямой активности в шахте не фиксирую.

Влажность высокая.

Видимость низкая.

Опасность не исключена.

— Очень бодро, — пробормотал Гера. — “Не исключена”. Прямо жить захотелось.

Ильич уже включился.

— Первая группа вниз! Быстро! Старики, дети, раненые! Клим, Федя — на лестницу! Приняли перед! Живо!

Люди пошли без лишнего шума. Это меня радовало. Паника — штука заразная. Тут её пока не было. Тут пока все делали дело.

Я глянул на мать.

Она лежала на каталке, бледная, но в сознании. Глаза ясные. Упрямые. Наши.

— Как ты? — спросил я.

— Как будто меня переехали и не извинились.

— Значит, бодро.

— Не наглей.

— Даже не думал.

Она слабо, но очень узнаваемо скривила губы.

— Врёшь.

Лиза поправила ей одеяло и посмотрела на меня.

— Дальше я с ней.

— Да.

— И без твоих “останься тут”.

— Уже выучил.

— Вот и молодец.

Отец стоял рядом, держась за стойку так, будто та ему денег должна. Я видел, что ему тяжело. Видел и то, что он скорее язык себе откусит, чем скажет это вслух.

— Пап.

— Что?

— Ты сам вниз пойдёшь или тебя тоже нести как ценное имущество?

Он посмотрел на меня исподлобья.

— Иди к чёрту.

— Значит, сам.

— Пока да.

— Хорошо.

В этот момент на стене зашипел динамик.

Все в зале непроизвольно обернулись.

Связь.

Потом голос Анны. Быстрый. Уже на адреналине.

— Слушайте внимательно. Я посадила южную связь на шесть минут. Повторяю: на шесть. Потом у меня её отожмут обратно. После этого в район пойдут две дополнительные группы с верхнего кольца.

— Спасибо, — сказал я. — Очень вовремя.

— Не благодари. Лучше двигайся быстрее. И ещё. У вас по каналу впереди может быть завал. Старый. По архиву он числится как частичный, но архив врал и до меня.

— Замечательно.

— Я стараюсь.

Гера тихо сказал:

— Вот люблю, когда девушка умеет поддержать.

Анна, похоже, услышала.

— Я вообще много чего умею. Только не уверена, что доживу и покажу.

Мне этот тон понравился. Без позы. Без сахарной героики. Человек реально на своей стороне баррикады рискует и не делает вид, что это не так.

— Не сдохни раньше времени, — сказал я.

Небольшая пауза.

Потом она ответила уже тише:

— Постараюсь.

Связь оборвалась.

Голос внутри сразу напомнил:

Время безопасного открытия — двенадцать секунд.

— Всё. Вниз, — сказал я. — Сейчас.

Первыми ушли двое местных с фонарями. За ними старики и пацанва. Потом раненые. Лестница оказалась действительно мерзкой. Узкая, мокрая, крутая. Такая, на которой хороший сапог легко становится плохим сапогом.

Каталку опускали втроём. Ильич впереди, Лиза справа, я сзади. Мать молчала ровно до середины спуска. Потом сказала:

— Если уроните, я вам всем устрою.

— Мам, — выдохнула Лиза. — Ты можешь хоть сейчас не угрожать?

— Могу. Не хочу.

— Нормально, — сказал я. — Значит, в порядке.

— Я просто лежу, — ответила она. — Угрожать мне пока легче, чем вставать.

Гера сверху хохотнул.

— Вот это правильный настрой.

— Рот закрой и придержи низ! — рявкнул Ильич.

— Уже держу!

Мать спустили. Следом ушёл отец. Сам. Хоть и медленно. Коршунова спихнули вниз почти пинками. Он матерился сквозь зубы, но тихо. Умнеет.

Я оставался последним у люка вместе с Борисычем и Верой.

— Закрываем? — спросил Борисыч.

Я положил ладонь на край привода.

Голос внутри ответил сразу:

Частичное закрытие возможно.

Полная блокировка невозможна без времени.

Рекомендуется аварийный клин.

— То есть?

— Клин, — перевёл я. — Надо, чтобы люк не захлопнулся сразу, но и не дал им быстро полезть следом.

— Понял, — сказал Борисыч.

Он схватил старую рельсовую скобу и вогнал её в боковой паз. Вера добила сверху молотком. Металл сел криво. Хорошо. Теперь тем, кто пойдёт за нами, придётся сначала попотеть.

— Сойдёт, — сказала она.

— Сойдёт, — согласился я.

Мы полезли вниз.

Лестница кончилась круглой камерой. Внизу стояла вода, холодная и чёрная. По пояс не доходила. Всё равно неприятно. В стене шёл широкий сбросной тоннель — тот самый выход к охлаждающему каналу.

Отец уже стоял у его входа и всматривался в темноту.

— Что там? — спросил я.

— Пока тихо.

— Ключевое слово “пока”, — буркнула Вера.

Голос внутри отозвался:

Температура впереди понижена.

Течение слабое.

На расстоянии ста восьмидесяти метров — нарушение геометрии прохода.

Вероятен завал.

— Завал впереди, — сказал я.

— Большой? — спросил Ильич.

— Пока не знаю.

— Ну хоть не скучно, — сказал Гера.

Коршунов, мокрый по колено и злой как собака, тихо выдохнул:

— Вы всё равно не успеете.

Я повернулся к нему.

— Слушай, я начинаю думать, что ты вообще без перерыва мечтаешь получить в лицо.

— Да я просто реалист.

— Ты просто зараза.

— Это тоже.

Мать с каталки сказала:

— Хватит трепаться.

Мы все обернулись.

Она лежала, смотрела на Коршунова и говорила совсем спокойно.

— Ты мне и так надоел. Помолчи хотя бы дорогу.

Он открыл рот.

Потом передумал.

— Вот, — сказал Гера. — Учись. Я же говорил, великая женщина.

— Тебя кто спрашивал? — отозвалась Лиза.

— Никто. Я от души.

Колонна двинулась в тоннель.

Шли цепочкой. Вода по голень. Потолок низкий. Стены в потёках. Под ногами местами мелкий мусор и старые болты. Свет только от фонарей и редких аварийных полос под потолком. Из-за этого всё вокруг казалось или ближе, или дальше, чем есть на самом деле.

Я шёл впереди с Ильичом и одним местным по имени Клим. Отец держался в двух шагах позади меня. Он всё время молчал. Это мне не нравилось больше, чем если бы он ругался.

— Пап.

— Мм?

— Держишься?

— Иду же.

— Это не ответ.

— А ты любишь правильные ответы? Не замечал.

— Сейчас люблю.

Он помолчал, потом всё-таки сказал:

— Хреново, если честно.

— Вот. Уже лучше.

— Это тебе лучше. А мне не очень.

— Потерпи.

— Ты мне как врач сейчас сказал?

— Нет. Как сын.

Он усмехнулся.

— Тогда ладно.

Через минуту из задней части колонны донёсся тихий мат.

Я сразу обернулся.

— Что там?

— Колесо клинит! — отозвалась Лиза. — Не идёт по шву!

Я вернулся к каталке. И правда. Одно колесо попало в ржавую выбоину и село намертво.

Марина уже стояла на колене у оси.

— Не дёргай, — сказала она мне, даже не поднимая головы. — Если сейчас рванёшь, сломаешь крепление.

— Тогда что?

— Тогда дашь мне две секунды не мешать.

— Справедливо.

Она вынула нож, поддела намотанную проволоку, вырвала её из оси и стукнула по колесу ладонью.

— Всё. Поехали.

— Спасибо.

— Потом спасибо скажешь. На нормальном свету.

Мать, которая всё это время молчала, вдруг тихо сказала:

— Марин.

Марина застыла.

— Что? — очень осторожно спросила она.

— Ты всё ещё очень командная.

Марина подняла голову. Посмотрела на неё и вдруг улыбнулась. Не широко. Но по-настоящему.

— А вы всё ещё не умеете лежать спокойно.

— Не люблю.

— Я помню.

Всё. Этого хватило, чтобы у Лизы опять дрогнуло лицо. Она сразу отвернулась, будто свет проверяет. Я сделал вид, что не заметил.

Голос внутри прервал эту минуту:

Верхний люк вскрыт.

Преследование началось.

До входа в сбросной тоннель — две минуты двадцать секунд при текущем темпе противника.

У меня всё внутри сразу стало собраннее.

— Они уже внизу, — сказал я.

Ильич коротко выругался.

— Быстрее! Все быстрее! Не жмёмся!

— Не бежать! — сразу добавил отец. — Вода. Упадут.

— Не бежать, но шевелиться! — поправил Ильич. — Всё, пошли, пошли!

Колонна прибавила. Насколько могла.

Мы дошли до завала через четыре минуты.

Он оказался хуже, чем я надеялся.

Часть потолка села на проход. Не наглухо. Но так, что людям нужно было пролезать по одному. Каталка не проходила вообще.

Гера посмотрел на это и долго молчал.

Потом сказал:

— Нет. Ну это уже хамство.

— Сколько? — спросил я у голоса внутри.

Высота прохода в узком месте — пятьдесят шесть сантиметров.

Каталка не пройдёт.

Обхода нет.

— Ясно, — сказал я.

— Что ясно? — спросила Лиза.

— Каталку оставляем. Дальше на руках.

Она сжала челюсть.

— Хорошо.

Мать услышала и сразу сказала:

— Я сама скажу, когда меня уроните.

— Мам.

— Молчи и поднимай.

Мы с Лизой взялись за неё первыми. Осторожно. Она была легче, чем должна быть. Это мне не понравилось. Совсем.

Отец подошёл с другой стороны.

— Я тоже.

— Ты еле стоишь, — сказала Лиза.

— И что теперь? Уйти погулять?

— Пап.

— Я сказал, тоже.

— Ладно, — сказал я. — Только без глупостей.

Он посмотрел на меня в упор.

— Это ты мне сейчас говоришь?

— Да. Получай удовольствие.

Вера уже перелезла через завал и приняла у нас оружие и мешки. Ильич протаскивал людей по одному. Дети проходили легко. Старикам помогали руками. С раненым мужиком возились дольше всех. Коршунова вообще пропихнули как бревно. Я от этого внутренне порадовался.

Когда дошла очередь до матери, завал за спиной вдруг отозвался эхом.

Не просто шагами.

Металлом.

Тяжёлым.

Голос внутри дал:

Преследовательная группа вошла в тоннель.

Количество — не менее шести.

Есть тяжёлый инструмент.

— Они уже близко, — сказал я.

— Насколько? — спросил Борисыч из-за завала.

— Очень.

— Тогда не целуйтесь там, двигайтесь!

— Сам не тормози!

Мы провели мать через узкое место почти на весу. Она ни разу не пискнула. Только один раз стиснула мне запястье так, что я понял: больно ей очень. Но молчит.

— Ещё чуть-чуть, — сказал я.

— Ты в детстве тоже так говорил, когда в речку меня тянул, — выдохнула она.

— И что?

— И я тогда тоже зря согласилась.

— Неправда. Тебе потом понравилось.

— Врёшь.

— Да.

Лиза не выдержала и коротко хохотнула прямо на нервах.

— Нормально, — сказала она. — Абсолютно нормальный семейный разговор в канаве.

— А у вас всегда так? — спросила Вера с другой стороны.

— Нет, — ответил я. — Иногда ещё хуже.

Мать протащили. Следом пролезли отец и я.

Едва мы поднялись по эту сторону завала, сзади бухнуло.

Первый удар в обрушенный проход.

— Они уже здесь! — крикнул Клим.

— Вижу! — рявкнул Ильич. — Все дальше! Живо!

Голос внутри сказал:

Структура завала нестабильна.

Возможен контролируемый обвал при точечном ударе в верхний правый шов.

Я поднял голову.

И правда. Над завалом, чуть справа, шёл старый треснувший стык. Если его добить, можно посадить ещё кусок потолка прямо им на головы.

— Борисыч!

— Что?

— Верхний правый шов! Если врезать туда, он сядет!

— Чем врезать?

Гера уже поднимал с пола кусок старой трубы.

— Ну точно не добрым словом!

— Давай! — крикнул я.

Он замахнулся и влепил трубой в шов. Раз. Второй. Третий.

С той стороны в завал уже били резаком.

Металл орал. Камень сыпался.

Голос внутри выдал:

Разрушение возможно.

Ещё один сильный удар.

— Ещё! — крикнул я.

Гера ударил четвёртый раз.

Потолок над швом дёрнулся.

Потом пошёл вниз.

Большой кусок бетона сел прямо на завал и добавил туда ещё тонну хорошего настроения. С той стороны сразу заорали.

— Есть! — рявкнул Борисыч.

— Красота! — отозвался Гера, переводя дух. — Я сегодня прям художник.

— Не расслабляйся, — сказала Вера. — Их это не убило. Просто задержало.

— Спасибо. А я-то уже хотел праздновать.

Мы пошли дальше.

Сбросной тоннель после завала стал хуже. Уже. Сырая вонь пошла сильнее. Вода под ногами стала холоднее. Воздух тянуло сквозняком. Значит, до выхода в канал недалеко.

Голос внутри подтвердил:

До круглой камеры — семьдесят метров.

До аварийного сброса — сто двенадцать.

— Уже близко, — сказал я.

— Наконец-то, — выдохнула Лиза.

И в этот же момент впереди раздался выстрел.

Один.

Потом второй.

Колонна встала.

Ильич сразу заорал:

— Все вниз! На пол! Тихо!

Я пригнулся и всмотрелся вперёд.

Из круглой камеры у выхода шёл свет фонаря. Чужой. И чья-то тень мелькнула по стене.

Голос внутри коротко сказал:

Впереди люди.

Минимум двое.

Вооружены.

— Ну конечно, — выдохнул я. — А я уже почти начал надеяться.

— Кто там? — шепнула Вера.

— Сейчас узнаем, — сказал я.

Из темноты впереди раздался женский голос:

— Не стреляйте! Это свои!

Все замерли.

Я узнал голос не сразу. Только на второй секунде.

Анна.

Только в нём сейчас не было никакого запаса. Только усталость и спешка.

— Артём! — крикнула она уже тише, но жёстче. — Если ты живой, шевели людей быстрее! У меня тут не окно, а щель! И она уже почти захлопнулась!

И вот на этом месте стало понятно: спокойно выйти нам никто не даст. Мы только-только добрались до горла бутылки. Теперь надо было ещё из него вылезти.