Круглая камера оказалась теснее, чем я думал.

Сырым бетоном тянуло в нос. Под потолком горела одна лампа в решётке. Справа шла старая заслонка аварийного сброса. Слева — металлический мостик над чёрной водой. А у дальней консоли действительно стояла Анна.

Живая.

В грязном служебном плаще. Волосы кое-как убраны. На рукаве кровь — неясно, своя или чужая. В руке пистолет. Рядом с ней сидел на полу молодой парень в форме техслужбы и прижимал ладонь к боку.

Анна увидела меня и выдохнула так, будто только теперь разрешила себе не держаться железом.

— Ну слава богу. А то я уже начала думать, что ты и тут умудрился вляпаться не туда.

— Это был бы не я, — сказал я.

— Очень смешно. Двигай людей. Шлюз открыт не полностью.

Голос внутри сразу отозвался:

Внешний сбросной шлюз активен.

Степень открытия — 34 %.

Стабильность низкая.

До повторной блокировки — ориентировочно восемь минут.

— Восемь, — сказал я.

— Уже семь с половиной, — сухо поправила Анна. — Я открыла раньше, чем ты появился.

Гера, втаскивая Коршунова в камеру, оглядел её с ног до головы и уважительно присвистнул.

— Ну надо же. А я думал, ты из связи, бумаги и красивых фраз.

— Я и есть из связи, — ответила она. — Просто иногда связь приходится чинить пистолетом.

— Всё. Мне всё больше нравится эта женщина.

— Не начинай, — сказала Вера.

Я подошёл к раненому парню у стены.

— Твой?

— Да, — сказала Анна. — Савин. Из третьего сектора. Он вытащил мне ключ от внешнего привода, а потом словил кусок железа в бок. Дышит. Матерится. Значит, пока живой.

Парень поднял на меня мутные глаза.

— Это и есть твой мертвец? — спросил он Анну.

— Угу.

— Выглядит хуже, чем по сводке.

— Спасибо, — сказал я.

— Да не за что. Ты тоже не красавец.

Нормальный парень. Жаль будет, если сдохнет.

Я повернулся к внешнему сбросу.

Это был не тоннель в нормальном смысле. Скорее широкий бетонный канал, по которому когда-то гнали охлаждение. Сейчас он был наполовину сухой. Внизу чёрная вода, над ней — ржавая сервисная дорожка шириной в полтора сапога. Дальше, метров через сорок, канал уходил под открытое небо. Оттуда тянуло ветром и мутным дневным светом.

— Идти по кромке? — спросил Борисыч.

— Да, — сказала Анна. — Другого выхода нет. Справа вода глубокая. Слева гладкая стена. В конце будет лестница к восточному рукаву. Там баржа. Если её ещё не сняли.

— А если сняли? — спросил Гера.

— Тогда импровизируйте. У вас это вроде неплохо получается.

— Хамка.

— Зато живая.

Сзади, из тоннеля, донёсся далёкий грохот.

Потом ещё один.

Значит, завал они уже начали жрать всерьёз.

Голос внутри сухо сказал:

Преследовательная группа возобновила движение.

До контакта — менее шести минут.

— Шесть, — сказал я.

Ильич кивнул.

— Значит, не стоим. Клим, ты впереди на дорожке, смотри опору. Федя, за каталкой. Остальные по одному. Не жмёмся. Не орём. Если кто сорвётся — не геройствуем всей толпой.

— Очень бодро, — пробормотал Гера. — Прямо отпуск на воде.

Мать на каталке тихо спросила:

— Меня тоже по этой красоте понесут?

— Да, — сказала Лиза.

— Прекрасно.

— Мам.

— Что “мам”. Я же не спорю. Я просто заранее ненавижу это решение.

— Мы тебя потом донесём до нормальной кровати.

— Вот когда донесёте, тогда и обещай.

Отец стоял рядом и всё смотрел на канал.

— Тут раньше шли две тележки, — сказал он. — Если мостик не сгнил до конца, пройдём.

Анна усмехнулась без радости.

— Если. Сегодня хорошее слово.

— У нас весь день на нём держится, — сказал я.

Пошли.

Сначала Клим. Потом Ильич. Потом двое с мешками и водой. Потом раненый Савин, которого Борисыч и Вера подняли под руки. Потом мать на полотнищах вместо каталки — её колёса тут ни к чему. Лиза и я спереди, отец и Федя сзади. Остальные змейкой.

Коршунова привязали отдельной верёвкой к Герe и местному старому хмурому мужику. Тот был из нулевого пояса и до сих пор ни разу не представился. Зато смотрел на пленного так, будто знал цену любой человеческой шее.

Мостик скрипел.

Под ногами местами была не решётка, а голая ржавая полоса. Вода внизу шла чёрная, медленная, неприятная. Свет сверху бил кусками через провалы в бетонном потолке. Сзади где-то глухо орал металл. Штурм не отставал.

Голос внутри дал:

Нагрузка на мостик допустима.

Участок на двенадцатом метре ослаблен.

Рекомендуется проход по одному.

— Стоп на двенадцатом, — сказал я. — Там слабое место.

— Ты как это понял? — спросила Анна.

— Он понял, — ответил за меня отец и ткнул пальцем себе в висок.

Она посмотрела внимательно. Без лишних слов. Просто запомнила.

На двенадцатом метре настил и правда был дрянь. Клим только ступил — и железо под ним просело со скрипом.

— Не дёргайся! — крикнул я.

Он замер.

— Правее, по ребру! Медленно!

Парень повёл носком вдоль балки, нащупал опору и перевёл вес. Настил выдержал. Все выдохнули.

Гера сзади сказал:

— Нет, я понимаю — сильный герой, заговор, древняя сеть. Но кто додумался тащить меня по этой нитке с этим мешком говна?

— Не ной, — сказал я.

— Я не ною. Я вслух удивляюсь.

Коршунов, шагающий с ним в связке, вдруг тихо сказал:

— Если я упаду, ты же не удержишь.

— Не удержу, — согласился Гера. — Но сперва дёрну так, что ты ещё и зубами о край приложишься.

— Псих.

— Хозяйственный.

В середине канала сверху посыпалась бетонная пыль.

Я задрал голову.

На верхнем краю, метрах в двадцати, мелькнули тени.

Штурм нашёл выходы к каналу раньше, чем мне бы хотелось.

— Вниз! — заорал кто-то сверху.

Потом ударил первый выстрел.

Пуля вбилась в стену рядом с Ильичом. Вторая щёлкнула по перилам. Третья ушла в воду.

— Быстрее! — крикнула Анна. — Они нас увидели!

— А я уж думал, обойдётся! — рявкнул Гера.

Вера мгновенно встала на колено прямо на мостике и дала короткую очередь вверх по теням. Те отпрянули. Борисыч добавил из-за её плеча. Сверху кто-то матюгнулся и залёг.

— Не стойте! — крикнул он. — Гони людей!

Мы потащили мать дальше.

Она терпела молча, только один раз сквозь зубы сказала:

— Если я после этого опять окажусь в какой-нибудь дыре, я вас сама убью.

— Записал, — выдохнул я.

— Не забудь.

Впереди уже был конец мостика. Там лестница вниз, в камеру перелива, и дальше выход к восточному рукаву.

И вот именно там нас ждал второй подарок.

Часть лестницы обрушилась.

Нижние три пролёта просто отсутствовали. Вместо них тёмный провал и скошенный бетон.

Ильич глянул вниз, потом на меня.

— Спуститься можно, но с руками.

— С матерью?

— Можно. Трудно.

Голос внутри подсветил схему:

Высота до нижней площадки — три метра восемьдесят сантиметров.

Рекомендуется спуск с использованием боковой трубы.

— По трубе, — сказал я. — Справа.

Там действительно шла толстая сервисная труба под углом, почти как перила в ад.

— Слушай, — сказал Гера, — а можно хотя бы один раз выйти через нормальную дверь?

— Нет, — ответили мы с Верой одновременно.

— Ненавижу вас.

Сзади сверху снова ударили выстрелы. Один из местных вскрикнул и сел на мостик.

— Рука! — крикнул он. — Сука, руку!

Марина тут же была рядом.

— Зажми! Не смотри! Работай ногами!

Молодец. Без истерики. Без “ах-ох”.

Анна глянула наверх, потом вниз, и впервые за всё время в её голосе прорезался чистый нерв.

— Шевелитесь! Я их южную связь уронила, но секторальные стрелки уже подхватывают картинку! Через минуту тут будет веселее!

— Ты всегда так поддерживаешь? — спросил я.

— Только дорогих гостей!

Спускались тяжело.

Сначала Савина. Потом детей. Потом раненого. Потом мать.

Мы с Лизой и отцом держали полотнище за края. Вера снизу направляла. Борисыч и Ильич сверху спускали вес по трубе.

Мать держалась хорошо. Только внизу, когда уже почти дошли, она тихо сказала:

— Тём.

— Что?

— Если сейчас отпустишь, я потом тебя найду.

— Вот ведь поддержка.

— Семья, — выдохнула она.

— У вас это заклинание, что ли, — пробурчал Гера сверху.

— Не твоё дело, — отрезала Лиза.

Мать спустили. Следом пошёл отец. Чуть не сорвался в самом конце, но я успел поймать за локоть.

Он виснул на мне секунду, тяжело дыша.

— Спасибо.

Я даже замер.

— Ты сейчас это серьёзно сказал?

— Не привыкай.

— Ну слава богу. А то я испугался.

Он хрипло усмехнулся и встал сам.

Сверху бахнуло громче.

Это уже не винтовка.

Это граната или светошум.

На мостике кто-то заорал.

— Они давят по верху! — крикнул Борисыч. — Ещё минута, и нас тут прижмут!

Голос внутри сказал:

Подтверждаю.

По верхнему борту движется не менее девяти целей.

Одна тяжёлая сигнатура.

Вероятен переносной щит или резак.

— Девять сверху, — сказал я. — И что-то тяжёлое.

— Прелестно, — отозвалась Вера. — Мой любимый размер.

Последним со спуска оставался Клим.

Он уже полез по трубе, когда сверху ударила очередь.

Пули прошли совсем рядом. Одна вгрызлась в стену у его плеча. Вторая, судя по звуку, попала в металл.

Третья попала в него.

Он коротко ойкнул, будто не понял, что это вообще с ним, и повис на одной руке.

— Клим! — рявкнул Ильич.

Парень держался. Держался честно. Но левая нога уже не работала.

Я рванул вверх по трубе навстречу.

— Тёма, назад! — крикнула Лиза.

— Держу!

Сверху опять били.

Вера и Борисыч дали ответ вверх по краю канала, чтобы пригнуть стрелков. Я дотянулся до Климовой куртки, схватил за ворот и рванул вниз.

Тяжёлый, зараза.

Живой, значит.

Клим зашипел мне прямо в ухо:

— Не отпускай, а?

— Очень своевременная просьба.

Ещё секунда — и мы были внизу. Я шлёпнулся на колено, парень рядом. Из бедра у него уже шла кровь.

Марина подлетела как хищная птица.

— В сторону! Живо! Дайте свет! Клим, на меня смотри! Не туда! На меня!

Он сглотнул и попытался улыбнуться.

— Нормально всё?

— Да вообще замечательно, — сказала она. — Полежишь спокойно — будет ещё лучше.

Ильич спустился следом и на секунду приложился лбом к плечу парня. Коротко. Почти незаметно. Потом сразу поднялся и снова стал жёсткий.

— Дальше. Все дальше. Стоять не будем.

Вот за это я его уважал. Он и о своих не забывал, и не превращал всё в сопли. В такой момент это дорогого стоит.

Восточный рукав был уже близко.

Свет впереди стал шире. Не аварийный, а дневной. Серый. Грязный. Городской.

Мы вышли из бетонного горла в длинную прибрежную камеру под открытым небом. Сверху нависал ржавый каркас старой погрузочной рамы. Справа шёл сам рукав — широкая тёмная вода между бетонных стен. Слева — полузатопленная баржа, та самая, о которой говорила Анна.

И на секунду я просто застыл.

Потому что город наверху уже не жил обычной жизнью.

По дальнему берегу шли сирены. По мосту выше стояли машины стражи. На одной из стен старого склада мигал большой наружный экран. И на нём — моя фотография из личного дела. Та самая, где я ещё нормальный, без этой ночи на роже.

Сверху шла строка:

РОЗЫСК. ОСОБО ОПАСЕН. АРТЁМ КРАЙНОВ ЖИВ.

Гера аж присвистнул.

— О. Смотри. Поздравляю. Ты официально воскрес.

Я смотрел на экран и чувствовал внутри странную смесь.

Злость.

Облегчение.

И ещё что-то.

Как будто тебя годами держали в яме, а потом выволокли на свет и сказали: на, держи, теперь ты враг уже официально.

Голос внутри сухо заметил:

Статус внешнего реестра обновлён.

Признан активной целью.

— Спасибо, — сказал я.

— Всегда пожалуйста, — ответила эта зараза у меня в голове.

Анна спустилась последней и встала рядом, тяжело дыша.

— Вот и всё. Теперь ты не мертвец по бумагам. Теперь ты проблема публично.

— Ты говоришь так, будто это подарок.

— Для тебя — да. Для меня — скорее конец тихой жизни.

— Была тихая?

Она посмотрела на экран, где снова крутился мой снимок, и усмехнулась без радости.

— Не настолько.

Баржа стояла у дальнего края камеры. Между нами и ней шёл узкий сервисный мост. Старый. Скользкий. А по противоположному берегу уже двигались фигуры в сером.

Они нас пока не видели точно. Но это был вопрос минут.

— На баржу, — сказал я.

— Погоди, — отрезал Борисыч.

Он показывал вверх.

По мосту над рукавом ехала ещё одна машина стражи. А за ней — чёрный бронекатер по воде. Небольшой, но быстрый. И шёл он как раз сюда.

— Не успеем, — сказала Вера.

— Успеем, — сказал я.

— У тебя это любимое слово.

— Потому что иначе всё совсем тухло.

Ильич уже командовал своими:

— Сначала мать и раненые! Потом старики! Остальные прикрывают! Живо, живо, не смотрим на небо!

Мать на полотнищах понесли к мосту. Клим, бледный как бумага, но ещё в сознании, ругался сквозь зубы, пока его тащили следом. Савин уже сам шёл, держась за Анну.

Коршунова я пнул в сторону баржи.

— Двигайся.

Он посмотрел на экран с моим лицом, потом на меня.

— Ну вот. Теперь ты не тень. Теперь тебя будут давить открыто.

— Знаю.

— И всё равно рад?

Я секунду подумал.

Потом сказал честно:

— Да.

Потому что лучше враг в полный рост, чем могила с печатью.

Сверху на мосту уже кто-то заорал в мегафон.

Слова не разобрать. Да и не нужно было.

Они нас нашли.

Вопрос был только в том, успеем ли мы уйти по воде раньше, чем нас положат тут, на этом мокром железе, под моим же лицом на экране.