Назад мы шли уже не как раньше.

Не прятались. Не слушали каждый угол по минуте. Просто шли быстро и стреляли, если надо. Когда за спиной ломают двери и сверху на весь город тебя второй раз хоронят, аккуратность быстро кончается.

Первого штурмовика мы встретили на повороте к жилому ярусу. Он вылетел из бокового проёма, сам нас не ждал и успел только дёрнуть ствол вверх.

Вера срезала его первой.

— Всё, — сказала она. — Пошли дальше.

— Ты его даже не пожалела, — буркнул Гера.

— А надо?

— Да нет. Просто констатировал.

Мы свернули к нижней арке. Впереди уже слышался гул сердца сектора. Я этот звук теперь узнавал сразу. Тяжёлый, ровный. Как будто под полом кто-то огромный дышал через железо.

На входе в зал нас встретил Ильич. Лицо в пыли. Рука в крови. Держится, но видно — ему тоже уже нехорошо.

— Ну? — спросил он. — Ушло?

— Ушло, — сказал я. — В город, в архив, по куполам. Романов уже вышел в эфир и начал врать.

Ильич сплюнул себе под ноги.

— Значит, испугался.

— Похоже.

— Это хорошо. Когда такие люди начинают врать слишком быстро, у них уже поджилки дрожат.

— У тебя тут что?

— Пока держим. Но недолго. Они верхний шлюз почти продавили. Ещё минут десять, и полезут сюда плотно.

— Маму?

— Марина выводит. Осталось двадцать две минуты.

Я выдохнул.

Двадцать две.

После всего, что уже было, двадцать две минуты казались и смешными, и бесконечными сразу.

Мы вошли в сердце сектора.

Марина сидела у панели и даже голову не повернула.

— Если кто-то сейчас начнёт мне мешать, я ему лично руки оторву, — сказала она устало. — И плевать, кто вы там наверху или внизу.

— Да никто не мешает, — сказал я. — Мы с хорошими новостями.

— Тогда говори коротко.

— Пакет ушёл.

— Молодец. Теперь не трогай меня.

Отец сидел на полу у стены. Уже не в кресле. Значит, его всё-таки сняли с прямого контура. Лиза была рядом. Одной рукой держала пистолет, второй ему флягу.

Он увидел меня и криво улыбнулся.

— Живой.

— Сам такой.

— Я ещё поспорю.

Лиза посмотрела на меня снизу вверх.

— Ну?

— Что “ну”?

— Ты видел Романова?

— На экране.

— И?

— Рожа у него всё такая же довольная. Голос уверенный. Врёт без запинки.

— Я не про это. Ты понял, что делать будем?

Я посмотрел на мать.

Она всё ещё сидела в кресле. Лицо спокойное. Слишком спокойное. Так спят люди под лекарствами. Или под чем похуже.

— Да, — сказал я. — Сначала вытаскиваем её. Потом людей. Потом думаем, как не дать этим сволочам сжечь всё сверху.

— Это уже лучше, — сказала Лиза.

— А раньше что было?

— Раньше ты иногда начинал думать как железка.

— Очень тёплое сравнение.

— Как умею.

Отец тихо хмыкнул.

— Похожа на тебя.

— Нет, — сказала Лиза. — Я лучше.

— Это точно, — сказал я.

На секунду стало легче.

Прямо на секунду.

Потом сверху так шарахнуло, что в зале дрогнул свет.

Гера вскинул голову.

— Нет, ну это уже перебор.

Борисыч подошёл к боковой консоли, глянул на схему и процедил сквозь зубы:

— Они тяжёлый резак притащили. Режут северную створку.

— Сколько у нас? — спросила Вера.

— Если по-честному? Минут пятнадцать. Потом они тут.

Марина, не отрываясь от панели, сказала:

— Двадцать две минуты мне нужны. Хотите пятнадцать — идите договаривайтесь с системой сами.

— Ладно, — сказал я. — Значит, не держим зал. Держим подходы.

Ильич уже понял.

— Уводим бой от сердца.

— Да. Всё, что может стрелять, тянем в коридоры. Узкий проход, два излома, низкий потолок. Там им развернуться труднее.

— Есть ещё сливной тоннель под жилым ярусом, — сказал отец. — Если совсем прижмёт, людей можно гнать туда.

— Куда он ведёт?

— К старому водосбросу под берегом. Выход паршивый, но живой.

— Сколько там пройдёт?

— Если без раненых, все. Если с носилками — медленнее.

Лиза сразу посмотрела на мать.

— С носилками пойдём.

Отец ничего не сказал. Только кивнул.

Я поднялся на центральную площадку.

— Слушаем. Сердце не бросаем. Марину не трогаем. Северный коридор держим до упора. Если продавят первый поворот — откатываемся ко второму. Если продавят второй — уводим людей в сливной тоннель. Паники не будет. Крика не будет. Кто орёт — тому Гера даст по шее.

— Почему сразу я? — возмутился Гера. — У меня тонкая душевная организация.

— Потому что у тебя рука тяжёлая.

— Это да.

Местные слушали молча. Кто-то уже тащил ящики с патронами. Кто-то складывал аптечки в мешок. Пацан, которого я видел раньше, таскал воду в бутылках и старался не путаться под ногами. Все были заняты делом. И это спасало лучше любых речей.

Я подошёл к нему.

— Как зовут?

— Колька.

— Страшно, Колька?

Он пожал плечами. Потом честно сказал:

— Ага.

— Это нормально. Бегать только не начинай. Делай то, что скажут.

— Я и делаю.

— Молодец.

Он кивнул и потащил бутылки дальше. Маленький ещё. А уже в таком месте живёт. Весело у нас всё устроено.

Северный коридор оказался удобным для драки.

Узкий. С поворотом. Справа ниша под старый шкаф. Слева труба по пояс. Мы расставились просто: Борисыч на дальний угол, Вера чуть ближе, я у второго излома. Ильич с двумя своими у первой створки. Гера таскал магазины и дым, куда скажут. Лиза осталась у зала. Ей я сейчас доверял мать больше, чем весь этот сектор.

Первые минуты прошли в тишине.

Потом где-то впереди завизжал металл.

Потом короткий голос в мегафон:

— Всем, кто в нижнем секторе. Вы окружены. Сложить оружие. Выйти к северной створке по одному. Гарантируется сохранение жизни.

Гера прыснул.

— Вот же не стыдно людям.

Ильич даже не улыбнулся. Просто сказал:

— Сейчас полезут.

И правда полезли.

Сначала дрон.

Небольшой. На колёсиках. С камерой и датчиком. Я его пропустил до поворота, потом наступил сверху сапогом. Он хрустнул и затих.

— Разведка кончилась, — сказал я.

С той стороны ответили очередью.

Пули пошли по стенам и трубе. Искры. Гул. Воздух сразу стал тесным.

— Работают по слепому, — крикнул Борисыч. — Не вылезать!

Следом бросили газ.

Не тот, жёлтый, что у Геры. Этот был прозрачный. Сладкий на запах. Плохо. Очень плохо.

— Маски! — рявкнул Ильич.

У местных маски были. Старые. Потёртые. У нас — кто что успел схватить. Я натянул фильтр, который болтался на ремне ещё с доков. Вера уже стояла в своём. Борисыч хрипло выругался, но тоже успел. Гера натянул маску задом наперёд.

— Ты идиот? — спросил я.

— Я торопился!

— Переверни!

— Уже!

Газ пополз по полу белой кисеёй.

Штурм умный. Сначала слепят, потом травят, потом заходят в тяжёлом. Значит, наверху у них нормальный командир. Или Романов уже включил тех, кто умеет.

Голос внутри тихо проговорил:

Фиксирую рост температуры в северной шахте.

Подготовка к прожигу.

— Они сейчас прожгут насквозь, — сказал я.

— Вижу, — ответил Борисыч. — Что делаем?

Я быстро глянул на схему сектора, которая висела у меня уже почти как вторая память.

— Вторую боковую дверь можно закрыть?

Ильич крикнул одному из своих:

— Клим! Правый отсек жив?

— Жив, но заедает!

— Иди, крути вручную!

— Понял!

Через дым и выстрелы он куда-то рванул. Ненормальный. Или просто местный.

Прожиг начался через две минуты.

Стена впереди стала сначала тёплой. Потом горячей. Потом на уровне груди пошла тонкая оранжевая линия.

— Назад чуть-чуть, — сказал я. — Не кучкуемся.

— А ты чего такой спокойный? — буркнул Гера из-за ниши.

— Я не спокойный. Я злой.

— А, ну тогда ладно.

Линия стала шире.

Металл начал капать вниз.

Ильич выдохнул сквозь зубы.

— Сейчас бросят внутрь щит.

— А мы ему навстречу сюрприз, — сказал Борисыч.

Он был прав. Первый щит вошёл через прожиг почти сразу. Тяжёлый. Чёрный. За ним двое.

Я ударил по световому узлу на потолке. Коридор вспыхнул белым прямо им в визоры. Вера срезала того, что шёл справа. Борисыч пробил второму колено. Щит рухнул боком и перегородил половину прохода.

— Дави! — крикнул кто-то с той стороны.

— Сам дави, — ответил Гера и бросил дым под щит.

Там закашляли.

Я вылетел вперёд, ухватил край щита и дёрнул на себя. Тяжёлый, сволочь. Но по рельсе пола пошёл. Хватило, чтобы открыть угол.

Ильич добил третьего, который уже лез следом.

— Назад! — рявкнул Борисыч. — У них резак ещё!

Мы откатились ко второму повороту. Вовремя. Через секунду в прожжённый проём влетела термобанка. Вспышка лизнула первый излом так, что штукатурка осыпалась целым пластом.

— Вот теперь я точно их не люблю, — сказал Гера.

— Ты и раньше не любил, — отозвалась Вера.

— Раньше просто недолюбливал.

Связь внутри сектора зашипела. Потом ожила голосом Лизы:

— Тёма, ты меня слышишь?

— Да. Говори.

— Мама пошла по мягкому выводу. Начались скачки. Марина говорит, ещё пятнадцать минут. Отец просит тебя сюда на минуту. Срочно.

Я коротко переглянулся с Борисычем.

Тот понял сразу.

— Иди. Я тут подержу.

— Справишься?

— А ты как думаешь?

— Думаю, да. Но не расслабляйся.

— Иди уже.

Я побежал назад.

В сердце сектора воздух был другой. Жаркий. Натянутый. Будто весь зал ждал чего-то плохого. Мать всё ещё сидела в кресле, только пальцы у неё теперь чуть двигались. Глаза под веками тоже.

Марина работала быстро. Руки у неё летали по панели, как у пианистки.

— Если ты пришёл постоять и посмотреть, иди обратно, — сказала она. — Если пришёл по делу, говори.

— Отец меня звал.

— Тогда вот он. Только не трясите мне тут никого.

Отец лежал уже не у стены, а на старой каталке. Кто-то догадался подтащить. Он был бледнее, чем пять минут назад.

— Что случилось? — спросил я.

Он протянул мне маленькую пластину. Старую. Почти стёртую.

— Нашёл в боковом архиве, пока ты бегал. Там имя.

— Чьё?

— Того, кто сейчас тебе написал “я верю”.

Я посмотрел на пластину.

Там стояла пометка служебного канала и короткая подпись.

Третий сектор. Куратор связи — Анна Романова.

Я не сразу понял.

Потом понял.

— Родня?

— Дочь, — сказал отец. — Или племянница. Не помню уже точно. Я её видел один раз давно. Девчонка была. Упрямая.

— Хочешь сказать, кто-то из семьи Романова слил нам поддержку?

— Хочу сказать, что наверху не все одной гнилью мазаны. Но с такими вещами не радуются раньше времени.

Лиза стояла рядом и слушала.

— Анна Романова, — повторила она. — Красиво. Прямо семейный подряд.

— Удобно, — сказал я. — Один держит ложь, другая, возможно, решила её поджечь.

— Возможно, — повторил отец. — А возможно, это крючок. Не бегите за ним сразу.

— И не собирался.

Марина резко сказала:

— Все заткнулись на десять секунд.

Мы заткнулись.

На панели пошла новая шкала. Белая. Ровная. Потом мать вдруг глубоко вдохнула. Так, что у меня самого плечи дёрнулись.

Лиза шагнула к креслу.

— Мам?

Марина вскинула руку.

— Не трогай.

Мать медленно открыла глаза.

Сначала пусто. Потом мутно. Потом взгляд зацепился за свет. За потолок. За Лизу.

И вот тут у Лизы сорвался голос.

— Мам… это я. Слышишь? Это я.

Мать моргнула пару раз. Лицо у неё дрогнуло, будто она пыталась вспомнить, как вообще двигаются мышцы.

— Лиза? — сказала она хрипло. Очень тихо. Но сказала.

У меня внутри всё просто обрушилось.

Лиза упала рядом на колени и схватила её за руку.

— Да. Да, мам. Я здесь.

Мать смотрела на неё, потом повернула голову ко мне. Медленно. С трудом.

— Тёмка…

Я даже ответить сразу не смог. Горло встало колом.

— Да, мам.

Она попыталась улыбнуться. Вышло криво. Слабо. Всё равно это была она.

— Ты… опять влез… куда не надо?

И вот тут меня пробило смехом. Коротким. Диким. Потому что это была самая живая фраза за весь этот ад.

— Ага, — сказал я. — Как обычно.

Лиза плакала молча. Просто слёзы шли и всё. Марина уже отцепляла последний контур с шеи матери и бурчала себе под нос:

— Хорошо. Нормально. Ещё чуть-чуть. Не дёргайся. Всё, тихо.

Отец закрыл глаза и выдохнул так, будто только сейчас разрешил себе поверить.

Снаружи снова грохнуло.

Сильно.

И почти сразу по внутренней связи ударил голос Борисыча:

— Тёма! Долго там ещё? У нас тут уже не весело! Они притащили сетевой лом и режут второй поворот!

Я вытер лицо ладонью. Сам не понял, когда глаза тоже стали мокрые.

— Минуту! — крикнул я.

Мать посмотрела на меня так, как раньше, когда я домой приходил с разбитой мордой и делал вид, что всё нормально.

— Что там? — спросила она.

— Гости, — сказал я.

— Опять?

— Ага.

Она слабо, но очень узнаваемо скривилась.

— Выгнать.

— Работаем над этим.

Марина помогла перевести её с кресла на каталку.

— Всё. Вывела. Но чудес не будет. Сама она сейчас не пойдёт. Давление гуляет, ноги ватные, голова после сна поплывёт.

— Живая — уже чудо, — сказал я.

— Это да. Но дальше руками.

Лиза тут же встала у каталки.

— Я с ней.

— Я тоже, — сказал отец и попытался подняться.

Марина на него посмотрела так, что он сел обратно.

— Ты, герой, сейчас доиграешься. Полежи минуту и не смеши меня.

Он хотел огрызнуться. Не стал. Умный человек. Иногда.

Я подошёл к матери и коснулся её плеча. Тёплая. Настоящая. Не архив, не запись, не призрак.

Она сжала мои пальцы.

— Потом поговорим, — сказала.

— Потом, — согласился я.

— И не ври мне.

— Да я и не собирался.

— Собирался.

— Ладно. Может быть.

Вот такая мелочь, а сразу внутри стало ровнее. Как будто узел не только сектор выправил, но и меня где-то подлатал.

По внутренней связи снова врезался Борисыч. На этот раз уже без спокойствия:

— Артём! Если ты сейчас не придёшь, я потом лично тебя пристрелю! Они почти прошли!

— Иду!

Я развернулся к залу.

— Всё. Уходим по сливному тоннелю. Сердце оставляем на резерве. Мать на каталку. Отец рядом. Коршунова забираем.

Вера, которая как раз влетела в зал и меняла магазин на ходу, резко подняла голову.

— Зачем?

— Потому что он наш пропуск наверх.

— А можно я ему сначала колено прострелю? Чисто для души.

— Потом.

— Ты всё время говоришь “потом”.

— Потому что сначала надо выжить.

— Ладно. Но колено за мной.

Гера тоже вбежал следом. Лицо чёрное. Глаза бешеные. Зато живой.

— У меня две новости. Первая плохая. Их много. Вторая ещё хуже. Они начали заходить через потолочный сервис.

— То есть времени нет вообще, — сказал я.

— Вот именно, — ответил он. — А хорошей новости у меня нет. Я проверял.

Ильич уже понял всё без лишних слов.

— Сектор, слушать! — крикнул он так, что зал сразу собрался в одну точку. — Бросаем лишнее. Берём людей, воду, боезапас. Уходим по сливному тоннелю. Первая группа — раненые и те, кто с каталкой. Вторая — прикрытие. Третья — хвост. Никто не теряется. Никто не геройствует. Кто отстал — тому я сам врежу.

— Это у вас семейное? — буркнул Гера.

— Почти, — сказал я.

Коршунова отвязали от стойки. Он уже пришёл в себя и смотрел мутно, но зло.

— Вы далеко не уйдёте, — сказал он.

— Слушай, — ответил я, — я сегодня уже столько раз слышал, что мне конец, что начинает приедаться.

— Сектор завалят сверху. Вас там просто похоронят.

— Тогда ты вместе с нами посидишь и посмотришь.

Он дёрнул плечом.

— Думаешь, Романов даст вам выйти наверх живыми?

Я подошёл ближе.

— Думаю, ему уже не так спокойно, как час назад.

— Ты ничего не изменил.

— Это ты сейчас себя уговариваешь или меня?

Он промолчал. Хороший знак. Значит, попал.

Мы выдвинулись быстро.

Впереди Ильич с двумя своими. За ним каталка с матерью. Лиза рядом. Отец слева, хоть я и видел, что его тоже качает. Марина с сумкой медикаментов. Потом основная группа. Я, Вера, Борисыч и Гера в хвосте. Коршунова тащили двое местных за связанные руки так, будто мешок с мусором. Он был этим недоволен. Я нет.

Сливной тоннель встретил нас сыростью и эхом.

Низкий свод. Вода тонкой полосой по желобу. Стены в плесени. Свет аварийный, жёлтый, редкий. Хорошее место, чтобы уводить людей. Плохое место, чтобы драться. Значит, рано или поздно драться тут и будем.

Шли быстро. Только каталка мешала. Колёса цеплялись за швы, приходилось поднимать.

Мать лежала спокойно. Глаза открыты. Смотрела то на потолок, то на Лизу, то на меня, когда я оглядывался.

— Тём, — тихо сказала она.

— Что?

— Этот твой вид… опять весь в крови.

— Да своей не так много, если честно.

— Врёшь.

— Совсем чуть-чуть.

Она прикрыла глаза и даже в таком состоянии умудрилась сказать тоном, который я помнил с детства:

— Вот выйдем — я тебя сама посмотрю.

— Хорошо.

— И ребро.

Я покосился на Лизу.

Та фыркнула.

— Я ей уже сказала.

— Предательницы, — буркнул я.

— Семья, — поправила мать.

Вот теперь вообще стало не по себе.

Потому что живое. Потому что настоящее. Потому что слишком долго этого не было.

Через пару минут тоннель раздвоился. Ильич остановился, поднял руку.

— Тихо.

Все встали.

Впереди, из правой ветки, шёл звук.

Не шаги.

Металл по бетону. Тяжёлый. Ровный.

— Не нравится мне это, — прошептал Гера.

— Мне тоже, — сказал Борисыч.

Голос внутри ожил сразу:

Фиксирую техблок.

Тип: штурмовой сервопривод старого образца.

— Это ещё что за подарочек?

Отец, услышав, резко поднял голову.

— Отходите влево. Живо.

— Почему? — спросил я.

Он посмотрел на меня жёстко.

— Потому что справа идёт не человек. И оно этот тоннель просто прожуёт.

И вот это уже звучало как новая беда. А старой нам и так хватало.