D-Zero + 20 дней.

Я стоял перед панелью управления «Гефеста», вытирая ветошью руки, перепачканные графитовой смазкой. Мой новый «бог огня» гудел ровно, переваривая очередную порцию сырья, но меня интересовал не процесс, а результат.

На выдающем лотке лежал тестовый образец. Это был не привычный нам темно-серый, гладкий блок сверхплотного базальта. Этот куб выглядел… больным. Его поверхность была рябой, шершавой, словно изъеденной оспой, с вкраплениями блестящих частиц кварца и слюды.

— Выглядит отвратительно, — честно оценила Элара, стоя у меня за плечом. Она держала планшет с данными спектрального анализа. — Ты уверен, что это выдержит нагрузку?

— Механическую? Да, — кивнул я. — Внутри это тот же монолит. Я лишь изменил параметры спекания внешнего слоя и добавил в шихту побольше силикатов и оксида железа, которые «Термиты» отфильтровывают из песка.

Я постучал по шершавой поверхности куба костяшками пальцев. Звук был глухим, ватным.

— Мы не можем перепрошить «Гефеста», Элара. У меня нет доступа к иксианским кодам ядра, а лезть туда с паяльником — значит превратить единственный станок в кирпич. Но мы можем его обмануть.

— Обмануть?

— Я задал ему программу создания «пористого изоляционного материала», но вручную забил бункеры подачи ингредиентов не полимерами, а минеральной крошкой и металлическим порошком. Машина думает, что печет легкую пемзу, а на деле выдает вот этот композит.

Я подхватил тяжелый куб и повернул его к свету. Блестки слюды хаотично отразили лучи прожекторов.

— Эта штука — наша мантия-невидимка. Она не поглощает сигнал радара, как стелс-покрытие военных кораблей. Она его рассеивает. Любой орбитальный сканер, прощупав нашу будущую башню, получит в ответ не четкий контур бетонного бункера, а хаотичный шум.

— Как от обычной песчаной дюны, — догадалась Элара.

— Именно. Мы сымитируем природу. Мы построим скалу, которая для всех датчиков будет выглядеть как рыхлая куча песка.

— Ресурсов хватит? — в её голосе звучал прагматизм, который мне нравился всё больше.

— Впритык, — признал я. — Облицевать весь монолит мы не сможем. Но нам это и не нужно. «Термиты» будут выкладывать этот «шумовой слой» только по внешнему периметру, контактирующему с песком. Внутри будем гнать обычный черновой камень.

Я бросил ветошь на верстак.

Наблюдать за работой иксианских «Термитов» было всё равно что смотреть на колонию очень умных, очень голодных и абсолютно безжалостных насекомых.

В отличие от нашего самодельного «Крота», который выл и скрежетал так, что дрожали переборки, эти машины работали пугающе тихо. Иксианские технологии. Никакого грубого дробления. Только высокочастотная вибрация и плазменное спекание.

Мы стояли в Четвертом трюме, наблюдая через мониторы, как дроны уходят в толщу песка.

Каждый дрон выдвигал гидравлические щиты, создавая кессон. Внутри песок плавился, превращаясь в вязкую лаву, из которой тут же формировались монолитные блоки стены.

— Посмотри на сейсмику, — сказала Элара. — Вибрация есть, но она какая-то… глухая.

— Это демпферы, — я кивнул на массивные стержни, загнанные нами в скалу по периметру шлюза.

— Почему их не используют на поверхности? — спросила она. — Если они так хорошо гасят шум, почему города не строят в открытой пустыне?

— Физика, — пояснил я. — Демпферы работают только в твердой среде. Они снимают напряжение с камня, не давая скале звенеть как колокол. В рыхлом песке они бесполезны — песок сам по себе гасит волну, но передает движение. Если бы мы поставили их в дюнах, Червь всё равно бы почувствовал ритм шагов. Но здесь мы сидим в каменном стакане. Мы гасим вибрацию, идущую от машин в скалу, чтобы стены кратера не стали гигантским резонатором.

На экране схема будущей башни окрашивалась в зеленый. «Термиты» строили на совесть. Сплошной монолит. Те же места где будет проходить спираль наверх и прочие необходимые помещения пока оставался простой песок, который потом будет убран.

— А вот и бонус, — я указал на второй монитор.

«Термит» № 1 заполнил внутренний накопитель, приполз в шлюз и отстрелил небольшой блок. «Атлас», дежуривший в туннеле, тут же подхватил его.

— Что там? — спросила Элара.

— «Сливки». То, что машина отфильтровала из тонн песка перед плавкой. Редкоземельные металлы, кристаллы, химия. Это мизерный процент, но в масштабах нашей стройки это даст нам сырье для электроники и ремонта реактора. Не считая более крупный мусор который они сразу притаскивали сюда для переработки Гефестом.

Два дня спустя я висел на страховочном тросе в шахте Спирали, метрах в десяти над дном выработки.

Автоматика — это хорошо, но паранойя — надежнее. Я должен был убедиться, что моя теория «невидимости» работает на практике, прежде чем мы замуруем себя в этом коконе окончательно.

Стены Спирали, уходящей вниз в базальтовый монолит, мы решили тоже облицевать «стелс-блоками». Просто на всякий случай, чтобы даже глубинное сканирование не показало здесь ровный, рукотворный туннель.

Работа была тяжелой, грязной и жаркой. «Атлас» подавал блоки снизу, поднимая их манипуляторами, а я, болтаясь на тросе, загонял их в пазы и промазывал швы тем самым «шумовым» составом. Вентиляция выла на пределе, не справляясь с теплом от застывающего композита. Пот заливал глаза, щипал ссадины на руках.

— Элара, — прохрипел я в микрофон, чувствуя, как немеют пальцы. — Сектор 7-Б готов. Запускай геосканер. Тот, что мы нашли в четвертом трюме.

— Поняла. Сканирую. — Её голос был сосредоточенным.

Я замер, прижавшись к теплой, шершавой стене, стараясь даже не дышать. Этот сканер был мощнее корабельных сенсоров. Если он увидит кладку — мы, возможно, будущие трупы.

Минута тянулась вечность. Я слышал только гул крови в ушах и далекий скрежет «Термитов».

— Кейл… — наконец раздался её голос. В нем слышалось недоумение. — Это… странно.

— Что там? Говори как есть. Видно швы? Видно геометрию?

— Я знаю, что ты висишь там. Я вижу метку твоего маячка. Но на геосканере… тебя нет. И стены нет. Я вижу просто облако мути. Плотность скачет, отражения хаотичные. Если бы я не знала, что здесь туннель с гладкими стенами, я бы решила, что это просто природный разлом, забитый рыхлой породой с высоким содержанием руды. Никаких прямых углов, никакой искусственной структуры.

Я выдохнул, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах.

— Отлично, — я вытер пот со лба тыльной стороной перчатки. — Значит, физика всё еще работает на нас. Мы строим призрак, Элара. Огромную, твердую иллюзию.

В редкие часы отдыха, когда смена заканчивалась, а сон еще не шел, я уходил в «трюм-ферму».

Это было единственное место на корабле, где воздух был не сухим и пыльным, а влажным и прохладным. И тихим. Здесь не было гула дробилок, только тихий плеск воды и шорох вентиляции.

Я садился на ящик у борта, где в импровизированном бассейне с микроскопическими щелями, сделанном из разрезанного топливного бака, жили наши «питомцы». Песчаная форель.

Их стало больше. Я не знал, как они размножаются и размножаются ли вообще в неволе, но масса этой живой протоплазмы явно увеличилась. Может, они росли, поглощая влагу?

Я опустил руку. И одна из форелей, аморфная, белесая клякса размером с суповую тарелку, подползла к моей ладони. Она не боялась. Для неё я был просто источником влаги и.

Я аккуратно, стараясь не делать резких движений, подхватил её. На ощупь она была как упругое, живое желе, покрытое прохладной, чуть шершавой кожей. Гхола внутри меня оставался бесстрастным — для него это был биологический образец, ресурс. А вот Алекс… Алекс испытывал странную смесь брезгливости и восхищения.

Я сжал существо. Оно упруго спружинило, меняя форму, но не пытаясь вырваться.

— Ты ведь не просто мешок с водой, да? — тихо спросил я, глядя на полупрозрачное тело.

Форель завибрировала в ответ на мой голос. Я знал из книг, что вода для них — это и жизнь, и смерть. В больших количествах она для них токсична. Они стремятся инстинктивно капсулировать любую воду, жертвуя собой, превращаясь в живую цистерну, чтобы спасти Песок — своего бога.

Я заметил, что в местах, где мои теплые пальцы касались её тела, она начинала выделять густую, белесую слизь. Защитная реакция? Или попытка «залепить» источник влаги?

Я провел пальцем, смазанным этой слизью, по микротрещине в борту бака. Жидкость мгновенно начала густеть, а через минуту затвердела, став похожей на мутный, сверхпрочный силикон.

— Биополимер, — прошептал я. — Вы не просто храните воду. Вы запечатываете её.

Идея пришла мгновенно. Мы тратим драгоценные синтетические герметики на стыки труб и шлюзов, экономя каждый грамм. А у меня тут целая ванна живого клея.

Я снова сжал форель, чуть сильнее, имитируя давление. Она послушно выделила порцию секрета. Я знал, что если сжать слишком сильно или окунуть её в чистую воду с головой надолго, она умрет, раздувшись и окаменев. Но если действовать аккуратно…

— Мы найдем вам работу, ребята, — улыбнулся я существу, возвращая его. — Не только как источнику воды. Вы поможете нам сделать этот корабль самым герметичным местом во Вселенной. Мы будем доить вас.

Я смотрел, как существо растворяется в массе своих собратьев. Это был симбиоз. Странный, извращенный симбиоз человека и личинки бога, возможный только на Арракисе.

На пятый день работы новой схемы «Атлас» вернулся из рейса с необычным грузом.

Обычно он привозил искореженные балки, куски обшивки или спутанные мотки кабелей из зоны раскопок Пятого трюма, который «Термиты» сейчас активно перемалывали. Но в этот раз в его массивной клешне был зажат небольшой черный предмет.

Я стоял у приемного бункера «Гефеста», сортируя лом перед отправкой в плавильню. Работа была монотонной, но необходимой — нельзя было допустить попадания взрывчатки или энергоячеек в печь.

— Стоп! — крикнул я машине, когда увидел, что «Атлас» собирается бросить находку в жерло дробилки.

Я заблокировал конвейер и выхватил предмет из металлического захвата. Он был неожиданно тяжелым для своего размера — килограммов пять. Черный матовый кофр из неизвестного сплава. Абсолютно гладкий, без единого шва, сглаженные углы. Только на верхней крышке тускло, едва заметно в пыли, светилась сенсорная панель.

Ни царапины. Этот ящик пролежал под чудовищным давлением в эпицентре катастрофы, его мяли «Термиты», швырял в кучу мусора «Атлас», но он выглядел так, словно его только что достали из банковской ячейки на Каладане.

— Элара! — позвал я по внутренней связи. Голос сам собой стал тише. — Подойди к сортировке. Срочно. Бросай всё.

Когда она пришла и увидела кофр в моих руках, её лицо побелело так, что веснушки стали казаться каплями крови. Она медленно протянула руку, но не коснулась черного металла, словно он был раскаленным.

— Это личный архив отца, — прошептал она. В её глазах стояли слезы. — Он никогда с ним не расставался. Я думала, он пропал… Но, видимо, он хранил его в другом месте.

— Что внутри? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Я не знаю точно. Он говорил, что это гарантия нашего будущего. Патенты на технологии, коды доступа к офшорным счетам Гильдии, может быть… может быть, настоящие, секретные указы Императора по поводу Арракиса. То, ради чего мы сюда летели на самом деле.

Я повертел ящик. Монолит.

— Биометрия, — констатировал я, разглядывая сложный сканер ладони и сетчатки. — Причем активная. Видишь этот индикатор? Если попробуем вскрыть, хоть как-то — сработает защита. Кислота или термический заряд внутри. Содержимое уничтожится за долю секунды.

— Нам нужен отец, чтобы открыть его, — голос Элары дрогнул, срываясь. — А отца больше нет.

Я взвесил кофр на руке. Это был «черный ящик» нашей экспедиции. Ответы на все вопросы. Возможно, ключ к богатству и власти, который позволит нам купить половину Арракиса(три раза ха). Или доказательство предательства, которое стоило жизни всему экипажу. Или смертный приговор, если там что-то нужное Харконненам.

Но прямо сейчас, в пыльном трюме, посреди гудящих машин, запаха плавящегося камня и пота, он был абсолютно бесполезен.

— Мы не будем рисковать, пытаясь его взломать кустарными методами. Слишком высоки ставки.

Я подошел к стене, где мы оборудовали нишу для особо ценных инструментов, и положил кофр на самую дальнюю, верхнюю полку, накрыв куском плотного брезента. Спрятал с глаз долой.

— Это наш лотерейный билет, Элара. Мы обналичим его, когда выберемся отсюда, если повезет. Когда у нас будут нормальные лаборатории, технологии и время, чтобы обойти защиту. А пока… пока пусть полежит. Наша цель сейчас достижима и без него.

Элара долго смотрела на полку, кусая губы. Потом кивнула, вытирая глаза.

— Ты прав. Сейчас это просто лишний груз. Главное — выжить, чтобы было кому этот ящик открывать.

Очередным вечером, когда цикл работ был завершен, мы сидели в кают-компании.

На большом голографическом столе перед нами висела обновленная модель Котловины Отчаяния.

Зеленая спираль, проложенная «Термитами», уже сделала первый полный виток вокруг того места, где должен был быть корпус корабля. Фундамент рос. Система работала как часы.

— Я провел новые расчеты, — сказал я, выводя столбцы цифр на экран. — С текущей скоростью «Термитов», с учетом переработки песка в наполнитель и помощью «Гефеста» с облицовкой…

— Сколько? — спросила Элара. Она сидела, поджав ноги, с чашкой воды в руках. Она выглядела уставшей, осунувшейся, но спокойной. Паника первых дней ушла безвозвратно.

— Три года, — ответил я. — Три стандартных года. Может, три с половиной, если будут поломки. За это время мы поднимем уровень дна до крышки кратера, и построим башню на вершине которой сделаем замаскированный выход на поверхность пустыни.

Элара медленно опустила чашку.

— Три года? — переспросила она. — Кейл, мы рассчитывали на пять. В худшем случае на десять лет кротовьей жизни.

— Автоматизация творит чудеса, — я позволил себе легкую улыбку. — «Термиты» оказались эффективнее, чем я думал. Они жрут этот песок быстрее, чем мы успеваем планировать новые уровни.

— Три года в яме, — она покачала головой, но в её голосе не было ужаса. Только задумчивость.

— Нет, — я развернул карту галактики, где была отмечена текущая дата. — Это не срок для такой работы. Особенно в наших условиях.

Я помнил «историю» этого мира. Через пять лет, в 10191 году, начнется Великая Игра. Император Шаддам IV заберет Арракис у Харконненов и отдаст его Атрейдесам. Это будет ловушка. Харконнены ударят, и Дом Атрейдес падет. Пол Атрейдес бежит в пустыню, чтобы стать Муад’Дибом.

Если мы выйдем на поверхность через три года, в 10189-м, мы попадем в самое затишье перед бурей. Харконнены будут заняты сборами и выводом активов, готовясь к передаче планеты. Атрейдесы будут слепы и наивны.

У нас будет два года форы. Пока Великие Дома будут грызть друг другу глотки в городах, мы сможем закрепиться здесь, в глубокой пустыне. Мы встретим перемены на своих условиях.

Но я не мог сказать ей об этом. Не мог сказать: «Эй, я читал об этом в книге». Для неё я должен был оставаться просто гхолой советником/телохранителем и инженером на полставки в свободное от работы время, да, а не пророком.

— Думаешь, Харконнены к тому времени всё еще будут здесь? — спросила она.

— Власть на Арракисе меняется, как направление ветра, — уклончиво ответил я. — Главное, чтобы к моменту нашего выхода мы были готовы к любой буре.

Гул механизмов где-то внизу изменил тональность — «Атлас» повез очередную партию груза, грохоча ногами по металлу. Ритм жизни наладился. Корабль больше не умирал. Он превращался в куколку, внутри которой зрело что-то новое и опасное.

— Три года, — повторила Элара, пробуя срок на вкус. В её глазах появился холодный блеск. — Что ж. Значит, у нас есть время подготовиться. Чему ты научишь меня завтра, гхола?

— Завтра мы будем учить «Гефеста» делать бронированное стекло из песка, — улыбнулся я. — Нам понадобятся оранжереи. Я хочу есть свежие овощи, а не эти проклятые брикеты.

Я откинулся на спинку кресла и впервые за долгое время позволил себе закрыть глаза не от смертельной усталости, а от странного, непривычного чувства покоя.

Автоматика работала. План был. Смерть отступила, огрызаясь, в темноту туннелей. Мы побеждали.