Сможете ли вы наслаждаться человеческой компанией в загробной жизни? Египтяне выражали свою веру в непрерывную духовную и физическую связь с помощью так называемых парных статуй, которые изображали мужа и жену сидящими или стоящими вместе. Обычно жена успокаивающе обхватывает спину мужа рукой, иногда муж делает ответный жест. Этруски изображали умерших в более интимной манере. На так называемом терракотовом саркофаге супругов из Цере[585] лежащие муж и жена провожают зрителя взглядом, он – босой, она – в тапочках с острыми носками[586]. На мраморном саркофаге из Вульчи, хранящемся в Бостонском музее изящных искусств, Ларт Тетний и его жена Танчвиль Тарнай нежно смотрят друг другу в глаза, не обращая внимания на зрителя, их обнаженные тела слегка прикрыты тканью[587]. Эти и подобные изображения на этрусских саркофагах – одни из самых трогательных образов любви и физической близости, дошедших до нас из античности.

Как мы уже отмечали, главная проблема мертвых заключается в том, что время для них не стоит на месте. Тот факт, что они не стареют, означает, что у них никогда не будет нового опыта, а это, в свою очередь, означает, что они никогда не извлекут уроков из прошлого. Когда Одиссей встречается с призраком Агамемнона, тот неоднократно говорит своему гостю, чтобы тот не доверял женщинам[588]. У него, конечно, есть веские причины для недовольства. В конце концов, он был убит любовником своей жены. Тем не менее, можно было бы надеяться, что со временем он станет менее жестоко относиться к противоположному полу. Но он никогда этого не сделает, так как никогда не сможет, и никогда не сможет, так как у него никогда не будет нового опыта, который помог бы ему избавиться от испепеляющего женоненавистничества. В общем, по словам Стаматии Дова, он «такой же невежественный, несогласный и эгоцентричный, как и в “Илиаде”»[589]. Если Аид таков, то это, должно быть, действительно ад. Никому не нравится быть мертвым, это уж точно. Ахилл радостно бежит по асфоделевому лугу, узнав, что его сын Неоптолем отличился в бою: его радует редкое известие из страны живых[590].

Агамемнон – не единственный греческий воин, который, как говорится, не может дальше жить. Аякс оказался в схожем положении: он не в силах отбросить пылающий гнев, охвативший его, когда он покончил с собой, не получив награду, присуждаемую лучшему бойцу в битве при Трое. И это несмотря на то, что Одиссей, победивший его в состязании, обращается к нему в весьма примирительном тоне[591]. «Преисподняя» Вергилия действует по тому же принципу. Дидона остается с разбитым сердцем полным ненависти и отворачивается от Энея, когда видит его, потому что тот бросил ее и довел до самоубийства[592].

Другие мертвые, напротив, стремятся поговорить с живыми, но разговаривают ли они между собой? Если да, то о чем они беседуют? По словам Гомера, они «лепечут, как летучие мыши, порхающие в страшной пещере», но неясно, представляет ли вообще это их лепетание какую-либо языковую систему[593].

Крышка этрусского саркофага Ларта Тетния и Танчвиль Тарнай, конец IV – начало III века до н. э. Музей изящных искусств, Бостон, приобретен на средства, пожертвованные миссис Гарднер Брюэр, а также на пожертвования Бенджамина Пирса Чейни

Афиняне демонстрировали свою веру в человеческие взаимоотношения, переживающие смерть, изображая рукопожатия на надгробиях, датируемых IV веком до н. э.[594] Тот же мотив встречается на сопоставимых по датировкам греческих сосудах из Южной Италии. Но где именно происходит рукопожатие? Кто и кому пожимает руки? Прощается ли недавно умерший с живыми или его приветствуют мертвые? Вряд ли это имеет значение. Двусмысленность – часть аффективного богатства этих памятников. Мотив рукопожатия на самом деле подчеркивает, что семья как социальная ячейка будет существовать и в загробном мире. На сегодняшний день в это, кстати, верят 65 % американцев, по данным Исследовательского центра Пью (Pew Research Center)[595]. Именно наши семьи определяют нас как людей.

Антигона в одноименной трагедии Софокла лелеяла надежду, что по прибытии в Аид ее тепло встретят родители и брат[596]. Нельзя сказать того же о ее отце/брате Эдипе, который специально ослепил себя, чтобы не смотреть в глаза своим родителям/жене[597]. Адмет убеждал свою умирающую жену Алкесту подготовить в Аиде дом, чтобы они могли снова жить вместе[598]. Если семьи воссоединяются, то для Агамемнона это довольно паршивая новость. В трагедии Эсхила «Агамемнон», после того как его же жена Клитемнестра убила его, она обращается к хору, чтобы поведать, что задачей их дочери Ифигении, которую Агамемнон принес в жертву Артемиде, будет «приветствовать» отца в Аиде, «обнять и поцеловать его» – эти слова она произносит с жуткой насмешкой[599]. Адмет обещает Алкесте, что, когда он умрет, его положат в тот же гроб из кедрового дерева, чтобы, как он выражается, «никогда, даже в смерти, не покинул я тебя»[600]. Это едва ли может быть серьезным обещанием. Подобное могло бы произойти только в том случае, если останки Алкесты были бы похоронены. И, кроме того, разве ее останки вместе с гробом не сгнили уже давным-давно?

Аттическая надгробная стела, изображающая женщин, пожимающих друг другу руки, около 340 г. до н. э. Цифровое изображение любезно предоставлено программой открытого контента Getty

Погребальный памятник на кладбище Керамик в Афинах изображает бабушку по имени Амфарета, прижимающую к себе внука. «Я держу сына моей дочери, которого держала на коленях, когда мы вдвоем смотрели на солнечный свет. Теперь, мертвая, я держу его, тоже мертвого», – заявляет она (ок. 410 г. до н. э.)[601]. Один скорбящий римский отец начертал на надгробном камне своей девятилетней дочери Азиатики следующие слова:

Часто я с печалью представляю твое лицо, чтобы утешить себя. Утешаюсь тем, что скоро тебя увижу, когда моя собственная жизнь закончится и тень моя соединится с твоей[602].