Мы знаем, что еда и питье доступны на египетских Полях тростника, но есть ли они в Аиде? Афинский поэт-комик Ферекрат, современник Аристофана, описывает следующую аппетитную сцену:

Жареные дрозды […] летали у наших ртов, умоляя нас поглотить их, пока мы лежали, растянувшись среди миртов и анемонов. […] Девушки в цвету своей юности, одетые в шелковые шали, […] черпали чаши красного вина с прекрасным букетом через воронку для каждого, кто желал пить. И когда бы мы ни ели, когда бы мы ни пили что-либо из этого, того сразу же появлялось вдвое больше[575].

Но комедиограф – едва ли самый надежный свидетель, и во всей греческой литературе я не знаю ни одного сопоставимого рассказа о вкусных удовольствиях в загробной жизни. Это, несомненно, комическая фантазия, ничем не отличающаяся от других фантазий, которые выдумывали комедиографы, как, например, фантазия Аристофана в «Лисистрате» о том, что Пелопоннесская война закончится, если женщины объявят сексуальную забастовку. В последний день битвы при Фермопилах спартанский царь Леонид призвал своих людей: «Ешьте хорошо, ведь сегодня мы ужинаем в Аиде». Быть может, лаконичная шутка?[576]

Единственное, помимо описанного выше, упоминание о наличии алкоголя в загробной жизни содержится в «Государстве», где Платоновский Сократ высмеивает орфиков за то, что те считали «вечное пьянство» наградой за добродетель[577]. Платон, несомненно, искажает учение орфиков, стремясь умалить его значение, которое он, вероятно, рассматривал как взгляд, соперничающий с его рациональным видением загробной жизни[578]. Иконографическим доказательством, вероятно, может служить серия рельефов, известных как пиры смерти, которые появляются на погребальных памятниках начиная с V века до н. э. по IV век н. э. На них изображен лежащий мужчина с чашей для питья рядом с сидящей женщиной, иногда с рабыней и верной собакой[579]. Однако происходит ли эта сцена в загробном мире или она изображает заветный момент жизни умершего, который был запечатлен на камне, подобно металлической печатной форме фотогравюры?

Даже если вы будете способны есть и пить, как вы будете облегчать свое состояние? «Кишки в Аиде не изобилуют», как остро заметила Эмили Вермюль[580]. Ставя на безопасность, египтяне снабжали мастабы – большие прямоугольные гробницы, которые предпочитали фараоны и члены придворного круга в раннединастический период[581], – туалетами, чтобы их обитатели, как выразился один археолог, чувствовали себя «как дома».

Как вы будете одеты? Мы знаем, что мертвые воины облачаются в свое боевое снаряжение. Призрак Патрокла явился Ахиллу в том же одеянии, какое носил при жизни, мертвый Мелеагр тоже «блистал в доспехах»[582]. А как обстояли дела с некомбатантами? Дионис получает удовольствие от мысли, что Пенфей, которого он уговорил нарядиться женщиной, попадет в Аид, все еще одетый в женский наряд[583]. Но придется ли Пентею вечно носить платье? Геродот рассказывает, что Мелисса, покойная жена коринфского тирана-некрофила Периандра, отказалась открыть тому место, где он искал зарытые сокровища, пока он не предоставит ей одежду. Судя по всему, то, что было на ней во время кремации, до нее не дошло. «Я нагая и мерзну здесь», – причитала она[584]. Мы многое узнали бы о царящих в Аиде нормах, если бы понимали, что беспокоило ее больше всего – холод или собственная нагота.

Чтобы успокоить ее, Периандр под предлогом импровизированного праздника приказал всем коринфским женщинам одеться в свои лучшие наряды и отправиться в храм Геры. Стоило им прийти туда, как телохранители Периандра раздели их догола, а одежду бросили в яму и сожгли. Очевидно, Мелисса была в восторге от такой смены своего наряда и сразу же раскрыла местонахождение сокровищ.