В еврейской Библии отсутствует разработанное учение о рае или аде, а представления о дуализме души и тела выражены слабо. В книге Бытия мы читаем: «Прах ты и в прах возвратишься»[435]. Хотя кажется, что кое-что все-таки выживет, однако чем на самом деле это «кое-что» является, остается неясным[436]. Место, известное как Шамаим, которое имеет некоторое сходство с христианскими небесами, предназначено исключительно для Бога и других небесных существ[437]. Когда Авраам умирает, он «прилагается к народу своему», то есть погребается в общинном месте упокоения[438]. Нигде не говорится о том, что мертвые воссоединятся с членами семьи после смерти. Хотя в более поздних книгах еврейской Библии можно обнаружить некоторые изменения, основное внимание уделяется коллективной судьбе еврейского народа. В подавляющем большинстве случаев упор делается на окончательности смерти. Из этого следует, что наказание за нечестие преимущественно постигает человека при жизни, о чем свидетельствует следующий отрывок из Второзакония[439]:
Господь поразит тебя чахоткой, лихорадкой, жаром, сильным жжением, и мечом, и взрывом, и плесенью […] и напастью египетской, и «эмеродами» (emerods), и струпьями, и чесоткой, от которых ты не сможешь исцелиться[440].
«Напасть египетская» – разновидность проказы, а «эмероды» читайте как «геморрой» (hemorrhoids), то есть набухшие вены в заднем проходе. Таков перевод Библии короля Якова[441]. Ниже приводится репрезентативная выборка того, что о смерти говорит еврейская Библия[442]:
В смерти нет памятования о Тебе: во гробе кто будет славить Тебя?[443]
Я сравнялся с нисходящими в могилу; я стал, как человек без силы, между мертвыми брошенный, – как убитые, лежащие во гробе, о которых Ты уже не вспоминаешь и которые от руки Твоей отринуты. Ты положил меня в ров преисподний, во мрак, в бездну[444].
Участь сынов человеческих и участь животных – участь одна: как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом, потому что все – суета! Все идет в одно место: все произошло из праха и все возвратится в прах[445].
Это «одно место» – Шеол, слово неопределенной этимологии, оно же царство мертвых, которое, как и месопотамское Кур-нуги-а, является «землей тени и глубокой тьмы, мрака и хаоса, где свет подобен тьме»[446]. В Шеол попадают все, вне зависимости от их моральных достоинств. Самуил, пророчествуя о смерти Саула, говорит: «Завтра ты и сыновья твои будут со мной»[447]. Самуил был послушным слугой Бога, тогда как Саул – глубоко порочной личностью, но это не меняет их одинаковой судьбы в загробном мире. Слово «шеол» иногда встречается в сочетании со словом бор, что переводится как «яма», так что ясно, что речь идет о подземном регионе[448]. Его бесчувственные и бессильные мертвецы, известные как нефеш, кажутся близкой родней немощных обитателей греческого Аида. Их жалкое состояние нигде не выражено лучше, чем в этом отрывке из Екклесиаста:
Живые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению, и любовь их и ненависть их и ревность их уже исчезли, и нет им более части во веки ни в чем, что делается под солнцем. […] Все, что может рука твоя делать, по силамделай; потому что в могиле [т. е. в Шеоле – Р. Г.], куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости[449].
Как и мертвые в Аиде, мертвые в Шеоле не знают, что происходит на земле. Когда их дети приходят к могилам почтить их, они этого не знают[450]. Хуже всего то, что «сошедшие в могилу не могут уповать на истину твою [т. е. Божью – Р. Г.]», то есть они полностью отрезаны от Бога[451]. В еврейской Библии нет мифов, связанных с Шеолом, возможно, потому, что ее авторы стремились вымарать любые свидетельства многобожия.
Первое предположение о том, что умерших израильтян ждет что-то, кроме чистого несчастья, появляется в литературе эпохи Вавилонского плена, последовавшей за завоеванием Иудейского царства Навуходоносором II в 587/6 году до н. э. До этого события, как мы уже видели, библейская традиция предполагает, что то, что происходит после смерти, не имеет практически никакого значения. Плен длился полвека, пока персидский царь Кир[452] не завоевал Вавилонию и не разрешил евреям вернуться на родину. Робкие зачатки веры в дуалистическую загробную жизнь, появившиеся в этот период, возможно, были обусловлены осознанием не соответствия между библейской доктриной – будто Бог воздаёт нечестивым в земной жизни, – и наблюдаемой реальностью: множество неправедных (прежде всего врагов Израиля) процветали[453].
Иезекииль, священник, жиший в изобилии в это время, утверждал, что в Шеоле есть особое место для необрезанных, а также для других людей, на которых обрушился Божий гнев. К ним относились все египтяне, ассирийцы, эламиты и эдониты, независимо от их индивидуального поведения в земной жизни. Их цари будут лишены своих титулов и поставлены на один уровень с обычными мертвецами, хотя нет никакого намека на то, что они подвергнутся адскому наказанию[454].
Иезекииль также записал странный сон, в котором происходило следующее:
Была на мне рука Господа, и Господь вывел меня духом и поставил меня среди поля, и оно было полно костей, […] И сказал мне: сын человеческий! оживут ли кости сии? Я сказал: Господи Боже! Ты знаешь это. И сказал мне: изреки пророчество на кости сии и скажи им: «кости сухие! слушайте слово Господне!» […] Я введу дух в вас, и оживете.
После чего:
произошел шум, и вот движение, и стали сближаться кости […] и вот, жилы были на них, и плоть выросла, и кожа покрыла их сверху, а духа не было в них.
После этого Господь заставил четыре ветра войти в кости, и «весь дом Израилев» коллективно поднялся на ноги. Затем он объявил, что ожившим мертвецам суждено вернуться на землю своих предков и что Он благословит их и размножит – лишь бы они соблюдали Его законы и перестали поклоняться идолам[455]. Совершенно очевидно, что сон Иезекииля – это образ возрождения народа[456]. Есть предположение, что видение равнины, усеянной костями, выбеленными солнцем, было навеяно зороастрийской погребальной площадкой, поскольку зороастрийцы оставляют своих умерших гнить под солнцем, но более вероятно, что оно отражает воспоминания о сцене военного опустошения вавилонскими захватчиками[457].
Книга Даниила предполагает посмертие, дифференцированное в зависимости от поведения в земной жизни. Хотя драматический фон книги – Вавилонский плен, она была написана, как мы видели ранее, в первой половине II века до н. э., предположительно, когда еврейский народ восстал против селевкидского царя Антиоха IV Эпифана, который осквернил их храм и вел тотальную войну против иудейских обрядов. Автор описывает посланное ему ангелом видение следующим образом:
И наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени; но спасутся в это время из народа твоего все, которые найдены будут записанными в книге. И многие из спящих в прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление[458].
Тот факт, что ангел говорит о «спасении [людей] из народа», указывает на то, что это тоже будет народное возрождение. Ничего не говорится о мертвых неевреях, которые, можно предположить, будут продолжать спать во прахе. Аналогично, во Второй книге Маккавейской мы читаем: «Царь мира воскресит нас, умерших за Его законы, для жизни вечной»[459].
В разделе I Еноха, известном как «Книга Наблюдателей», мы узнаем о путешествии в загробный мир, в котором рассказчик в сопровождении ангелов отправился в место, где четыре категории мертвых ожидают суда в четырех вырытых в горе котловинах[460]. Рассказчик узнает, что в Судный день злые ангелы (осужденные за соитие со смертными женщинами), а также цари и другие возвышенные личности будут брошены в огненную печь в Геенне. Геенна – это долина за стенами Иерусалима. Считается, что именно там находилась городская свалка, и именно там израильтяне якобы приносили своих детей в жертву ханаанскому богу Молоху, когда в очередной раз возвращались к идолопоклонству[461]. Худшая категория грешников будет осуждена на вечные муки, тогда как две категории меньшей тяжести останутся навеки запертыми в своих котловинах. Что касается праведных душ, то они будут обитать в сельскохозяйственной утопии, где все будет расти в изобилии и где не будет «ни загрязнения, ни греха, ни чумы, ни страданий»[462]. Тот факт, что рассказчик видит ангела по имени Фануил, который руководит теми, кто раскаивается в своих грехах, «чтобы они обрели надежду на вечную жизнь», с большой долей верояятности является одной из причин, по которой это произведение было исключено из древнееврейского канона[463]. В первые века н. э. было сделано множество переложений Первой книги Еноха, что свидетельствует о ее популярности, хотя этот факт, вероятно, в большей степени связан с его христианской, а не иудейской аудиторией[464]. В христианский канон книга не вошла.
Испытавший глубокое влияние Платона иудейский философ Филон Александрийский (ок. 15 г. до н. э. – ок. 45 г. н. э.) утверждал, что душа философа становится «бессмертной и бесплотной», совершенствуя свои моральные и интеллектуальные способности, но нет никаких свидетельств того, что он верил в воскресение или посмертное существование на индивидуальном уровне[465]. Ссылки на загробную жизнь учащаются лишь в первые века н. э., возможно, в результате контакта с христианством. Но даже в этом случае эсхатология оставалась предметом разногласий между конкурирующими течениями. Фарисеи придерживались веры в загробную жизнь, в то время как саддукеи, ассоциировавшиеся с высшими слоями общества, выступали против представлений о посмертии – быть может, потому, что они были настолько обеспечены, что не могли представить себе ничего лучшего, чем их нынешняя сладкая жизнь.
Существует очень мало археологических свидетельств того, что еврейское население в древности заботилось о загробной жизни. Сохранилось лишь около 1600 еврейских эпитафий за тысячелетний период, на протяжении которого суммарное количество евреев составляло 165 миллионов, и лишь в немногих из них содержится значимая информация о загробной жизни[466]. Так, молитва, известная как Амида, которая датируется временем разрушения Второго Храма в 70 г. н. э., завершается описанием Бога как «того, кто дает жизнь мертвым», а Мишна, кодифицированная в начале III века н. э., гласит: «Этот мир подобен притвору перед миром грядущим; приготовьтесь в притворе, чтобы вы могли войти в банкетный зал»[467]. Но, хотя доктрина о воскресении была официально принята на Ямнийском соборе в конце I века до н. э. и остается объектом веры ортодоксального иудаизма, на современных еврейских похоронах мало говорят о надежде на загробную жизнь[468].
В заключение следует отметить, что, хотя есть некоторые свидетельства в пользу того, что иудаизм двигался в направлении дуалистической загробной жизни, их недостаточно, чтобы указывать на превращение этого концепта в основу веры – даже в те периоды, когда народ сталкивался с большими трудностями и когда вера в благоприятную загробную жизнь служила утешением в жизни земной, полной гонений и борьбы[469]. Главной заботой была судьба еврейского народа, а не судьба отдельного человека после смерти.