Ближайшим греческим эквивалентом христианской концепции рая был Элизий, он же Елисейские поля, он же Елисейская равнина, он же Острова блаженных, хотя, за исключением «Энеиды» Вергилия, он никогда не упоминается как место покоя именно праведников. Скорее, это область, куда переселялись люди с хорошими связями, такие как зять Зевса Менелай. Этимология слова «Элизий» неясна. Древние лексикографы считали, что оно означает «место, пораженное молнией», хотя возможно, что оно означает не более чем «место, куда уходят люди»[425]. Гомер говорит, что это «место, где обитает светловолосый Радамант и людям жить легче всего»[426]. Равнина эта (к счастью, здесь нет крутых холмов, по которым было бы нелегко подниматься старикам) обладает мягким и благоприятным климатом. Есть и другие, менее значительные признаки того, что избранные наслаждаются здесь благополучием, например, сцены любви и вакхического веселья с участием мифологических фигур, которые появляются на южноиталийских вазах и на римских саркофагах. Однако было бы необъективно предполагать, что эти сцены обязательно изображают именно те наслаждения, что ожидают смертных в загробной жизни.

Христианская вера в то, что мертвые обитают на небесах, была предвосхищена тысячи лет назад ранними египетскими фараонами, которые ожидали, что будут обитать среди звезд. Греки и римляне придерживались схожих взглядов. Геракл был зачислен в число олимпийских божеств после того, как умер мучительной смертью, будучи заживо сожженным на погребальном костре[427]. Психея, возлюбленная Эроса, обрела бессмертие, когда Зевс накормил ее амброзией, пищей богов. Военный памятник павшим афинянам, погибшим в битве при Потидее в 432 году до н. э., гласит: «Эфир [верхний воздух] получил их души (psychai), а земля – их тела»[428]. Часть умерших подверглась трансформации в звезды – это называется катастеризм. Небесные близнецы, Кастор и Поллукс – одни из самых ярких мертвецов в этой категории, но в ясную ночь вы могли бы различить и незначительного трагического поэта, такого как Ион Хиосский, чье небесное сияние в комической сцене наблюдает герой «Мира» Аристофана[429].

Некоторые римляне удостоились особого статуса в загробной жизни. Сципиона Африканского, которого очень почитали за победу над Ганнибалом в битве при Заме в 202 году до н. э., Цицерон в своем «Сне о Сципионе» называет обитателем «внешнего царства Небес». Другой полководец, Тит Квинкций Фламинин, получил почти божественные почести от греков, приветствовавших его как своего освободителя после победы над Филиппом V Македонским в 197 году до н. э., хотя нет никаких указаний на то, что он был принят среди богов. В письме, предположительно адресованном Гаю Гракху, его мать Корнелия ругает его так: «Когда я умру, ты будешь делать мне подношения и призывать меня как родительского бога», хотя что такое «родительский бог» – загадка[430]. В момент, когда зрители выходили из амфитеатра после просмотра игр, устроенных в честь прародительницы Юлия Цезаря Венеры Генетрии (Прародительницы), в вечернем небе появилась комета, которую плебеи истолковали так: «Анима или душа Цезаря была принята среди бессмертных богов»[431]. Остался ли Цезарь среди бессмертных богов или был отправлен куда-то еще? Его внучатый племянник и приемный сын Август был позже обожествлен, как и пятнадцать других императоров и шестнадцать членов императорской семьи. Для обожествления необходимо было голосование сената. Это можно сравнить с канонизацией святого, хотя в данном случае засвидетельствованные чудеса не требовались. После голосования сената происходила инсценировка апофеоза, называемая consecratio (консекрация), во время которой выпускали орла, что, как считалось, означало вознесение души на небеса. На колонне Антонина Пия изображены император и его жена Фаустина, которых несет на крыльях гений или дух-покровитель императора (ок. 161 г. н. э.). Титул, который получал обожествленный человек, был не deus («бог») или dea («богиня»), а всего лишь divus или diva, то есть «богоподобный» или «богоподобная». Мраморный саркофаг, изображающий римского солдата, парящего на крыльях двух эротов, наводит на мысль, что некоторые простые смертные тоже пытались приобщиться к этому действу (ок. 200 г. н. э.)[432].

Молодые девушки иногда изображались в облике Дианы или Венеры на погребальных памятниках, хотя считались ли они божественными – отдельный вопрос. Вера в награду за хорошее поведение в загробной жизни иногда встречается в погребальных надписях. «Здесь лежит Регина», – гласит одна из них. «Она будет жить снова и вернется к свету […] и будет наслаждаться жизнью, обещанной достойным и благочестивым»[433]. Но что именно это была за обещанная жизнь?

Римский мраморный саркофаг с изображением Вакха и Ариадны, 210–220 гг. н. э. Цифровое изображение любезно предоставлено программой открытого содержания Getty

Отчасти основывая свою теорию на выборе сюжетов, украшающих римские саркофаги, Джослин Тойнби утверждала, что погребальное искусство первых веков нашей эры демонстрирует «углубляющуюся убежденность в том, что ужас и власть смерти можно преодолеть и что более богатая, счастливая и богоподобная жизнь, чем пережитая здесь, при определенных условиях доступна душам усопших в будущем»[434]. Мне это представляется весьма сомнительным. На саркофаге из виллы Гетти в Малибу подвыпивший Вакх, поддерживаемый сатиром, надвигается на спящую Ариадну, которую уже начинает раздевать Пан… но что дает нам право предполагать, что такая же жизнь, полная веселья и вольных проявлений сексуальности, ожидает в грядущем мире и нас?