Римляне переняли у греков Аид, который они также называли Оркусом, более или менее целиком. Однако в шестой книге «Энеиды» Вергилий придал этой области ярко выраженный римский колорит, снабдив ее географией (хотя и несколько запутанной) и сложной системой наград и наказаний[393]. Кстати, он никогда не называет этот регион Аидом, вместо этого используя различные эвфемизмы, такие как «бесполезные области», «земля теней и в сон уносящей ночи», «заброшенные области»[394].

У Вергилия мы наблюдаем загробный мир сквозь призму его обитателя Анхиса, которого посещает его сын Эней в компании кумской сивиллы. Эти двое попадают туда через пещеру в темном лесу рядом с черным озером Аверн, источающим настолько смрадный запах, что над ним не летают птицы. Стоит им достичь порога, как тут же возникают всевозможные персонифицированные ужасы: Заботы, Болезни, Старость, Страх, Голод, Нищета, Смерть, Муки. Чем дальше, тем хуже. Эней сталкивается с различными чудовищами – вроде кентавров, горгон и гарпий. К счастью, все они бестелесны и не представляют реальной угрозы.

Проникнув, наконец, внутрь, герои пересекают два рукава подземной речной системы, образованной реками Коцит и Стикс. Преодолеть их воды вплавь невозможно, так как воды эти похожи скорее на ил, так что приходится переправляться на лодке. Ведет ее рулевой Харон, красочно описанный как «ужасно грязный, с всклокоченной белой бородой на подбородке, огненными глазами, в грязном плаще, который, завязанный в узел, свисает с плеч»[395]. Вергилий – несомненно в юмористическом ключе – отмечает, что Эней, ступив на берег, едва не опрокинул лодку – из-за собственного веса, ведь мертвые, в отличие от него, почти ничего не весят. Сегодня похоронные гондолы перевозят мертвых с материка на остров Сан-Микеле в Венеции, также известный как Остров мертвых, что было метко описано как «образное взывание в памяти к мертвым, пересекающим реку Стикс»[396].

Высадившись на берег, они сталкиваются с гигантским трехглавым псом Цербером. В другом месте мы узнаем, что Цербер «ластится хвостом и ушами», когда мертвые только прибывают туда, но готов сожрать их, стоит им попытаться выйти[397]. Сивилла подсыпает Церберу в лакомство снотворные травы, после чего зверь погружается в сон, распластавшись по полу своей пещеры. Сначала путники встречают непогребенных мертвецов, самоубийц, преждевременно погибших, а также умерших от разбитого сердца; последние обитают в месте, красноречиво называемом «полями скорби». Затем, после краткого воссоединения Энея со своими товарищами, погибшими в Троянской войне, они приходят к развилке дорог. Один путь ведет в Тартар, обитель проклятых, другой – в обитель благословленных усопших.

В отличие от Гомера, Вергилий многих грешников отправляет именно в Тартар: там те, кто ненавидел братьев, бил родителей, обманывал клиентов, ревностно стяжал богатство, убивал из-за прелюбодеяния, брал в руки оружие против государства и обманывал своих хозяев. Все они понесли ужасные наказания, но это даже не половина всех грешников, которых вмещает Тартар. «Будь у меня даже сто языков, сто уст и железный голос, не удалось бы мне перечислить все возможные виды преступлений и наказаний»[398], – восклицает несчастный по имени Флегий, которого сослали в Тартар за сожжение храма Аполлона в Дельфах[399].

В то время как Гомер поместил свой Элизий «на краю земли», Вергилий расположил его внутри Аида[400]. Анхис обозначает его как «Счастливое место с приятными зелеными рощами, населенное теми, кому улыбнулась удача, это их благословенный дом», и вот как продолжает описание[401]:

Здесь более просторный воздух окутывает поля сияющим светом, здесь у мертвых есть свое солнце и свои звезды. Некоторые тренируются в борцовских школах на траве и весело соревнуются на желтом песке. Другие танцуют ритмичные танцы и поют гимны. Здесь же и фракийский жрец Орфей, одетый в длинную мантию: своим пением он сопровождает семь разных нот своей лиры, из которой он то пальцами, то слоновой костью извлекает музыку[402].

Как и египетские Поля тростника, это идеализированный образ земного мира – по крайней мере, для тех, кто склонен к спорту и музыке (аристократов, само собой). Воздух Элизия круглосуточно пропитывается звуками самого одаренного в мире музыканта – видимо, что-то вроде высшего уровня фоновой музыки для общественных помещений. Это Счастливое место населяют пять категорий умерших: герои Троянской войны, «чистые» жрецы, поэты (несомненно, включая и самого Вергилия, когда придет его время), те, кто обогатил жизнь, привнеся в нее благо (эта категория несколько расплывчата), и, наконец, те, кого помнят за их добрые дела – можно предположить, мизерная доля от всего сонма мертвых. Похожим образом в вымышленном «Сне Сципиона» за авторством Цицерона, где описывается мистическое видение, в котором Сципион Эмилиан увидел своего приемного деда Тот говорит ему, что благородно послужившие своей стране занимают «особое место на небесах, где они наслаждаются вечной счастливой жизнью». Интересно, что к числу таких привилегированных Вергилий не относит философов. Это противоречит мнению Сократа, считавшего, что лишь те, кто очистил себя философией, пребывают в блаженном царстве, хотя саму природу обители бестелесных, по его словам, «описать нелегко»[403].

Именно здесь, среди благословенных мертвецов, Эней наконец встречает своего отца, который размышляет о своих будущих потомках, в частности, об «их судьбах и удачах, характерах и достижениях», ведь это загробный мир, который вмещает в себя как нерожденных, так и умерших. После неудачной попытки Энея обнять Анхиса, тот знакомит его с доктриной метемпсихоза, показывая души (animae), ожидающие реинкарнации после того, как изопьют от вод Леты, то есть реки Забвения. Когда Эней узнает, что эти души должны снова повторить цикл жизни, он восклицает: «Как объяснить эту извращенную тягу жалких созданий к жизни?»[404] Этот возглас, несомненно, исходит от самого поэта.

Анхис объясняет, что мертвые, ожидающие перерождения, должны расплатиться за «старое зло» – эта идея, кажется, предвосхищает христианскую веру в чистилище. «Маны (manes) любого из нас понесут свое наказанье»[405], – загадочно объясняет он[406]. Затем он знакомит Энея с длинной чередой своих блестящих потомков, которым суждено, по выражению Анхиса, сделать Рим великим. Это так называемый парад героев, который венчает визит Энея в подземный мир. Последним в очереди стоит сияющая надежда будущего Рима – племянник Августа, Марцелл, который женился на его дочери Юлии, но который заболеет – или скорее, с точки зрения читателей Вергилия, уже заболел – смертельной болезнью в возрасте девятнадцати лет. Другими словами, будущее Рима оказалось погребено в его прошлом. На Энея все это не производит особого впечатления, и он молчит, вероятно, поглощенный тем, что впереди «на каждом этапе, на каждом шагу – лишения, борьба, боль, страдания и мучения, мир без конца», как метко выразился Барт Эрман[407].

Неясно, каким образом Эней и Сивилла выбираются из подземного мира. Поэт сообщает нам, что есть «двое ворот сна»: одни из рога – для подлинных явлений, другие из слоновой кости – для ложных. По необъяснимой причине Анхис проводит своих гостей через ворота из слоновой кости. Хотя мы не обязаны соглашаться с ученым комментатором Вергилия Сервием[408], сказавшим, что Вергилий «хотел, чтобы мы поняли, что все написанное им ложно», возможно, поэт – в свойственной себе вергилианской манере – признавал, что изложенное им представляет собой в лучшем случае лишь слепую догадку.

Загробная жизнь Вергилия почти не имеет аналогов в классической литературе, и это одна из причин, почему Данте избрал поэта проводником для своего «Ада». Открытым остается вопрос: в какой степени Вергилий верил в подземный мир, представший в его ярком воображении, и в какой степени это художественный прием, пускай и основанный на глубоких размышлениях? Не стоит исключать возможность, что к началу I века н. э. римляне все больше верили в дуалистическое посмертие, несмотря на то, что на римских надгробиях упоминания Элизия или его эквивалента встречаются редко[409].