Аид, он же Эреб, стал местом обитания греческих мертвецов не позднее конца VIII века до н. э., но, вероятно, на много веков раньше. Согласно эпическому поэту Гесиоду, люди бронзового века, родоначальники насилия и войн, первымиспустились в «туманный дом холодного Аида»[375]. Mutatis mutandis[376], Аид был греческим эквивалентом христианского наказания за первородный грех, причем «грехом» был не секс, а насилие. Поскольку там нет источника света, мертвые, как отмечал историк Лукиан, вынуждены проводить время в темноте[377]. Когда в греческой трагедии живые размышляют о смерти, они регулярно говорят о «невозможности больше видеть солнечный свет». Воздействие солнечного света, его яркость и тепло – вот что, по мнению греков, определяет жизнь. Яркость – это метафора интеллекта, поэтому причина, по которой мертвые не обладают френес (то есть умом), предположительно, в том, что подземному царству недоступен питательный свет[378].

Является ли Аид густонаселенным или мертвые изолированы друг от друга? Свободны ли они в своих странствиях или неподвижны? В климатическом отношении регион оставляет желать лучшего: здесь не только тьма, здесь еще сквозняки и леденящий холод. Первое литературное описание этой области после рассказа Гомера в «Одиссее» появляется в «Лягушках» Аристофана, откуда мы узнаем о «бездонном озере», «змеях и зверях, которых тысячи», «массе трясины» и, так сказать, «вековечном дерьме»[379]. Более ранних упоминаний о чудовищах в Аиде нет, однако поэт вполне мог основывать свое описание на уже существовавшей традиции. В «Энеиде» Вергилий упоминает о черном иле, отвратительных тростниках и мерзком болоте, но не упоминает змей или чудовищ[380]. В «Циклопе» Еврипида бог Аид описывается как упыреподобный поедатель трупов, хотя комически-сатирическая пьеса, пожалуй, не самый надежный источник информации о пищевых пристрастиях бога подземного мира[381].

За тремя примечательными исключениями гомеровский Аид – это место всеобщих страданий. Здесь вам и Титий, чью печень разрывают стервятники за то, что он пытался соблазнить Геру; и Тантал, который внужден вечно тянуться к недостижимой пище и питью за то, что подал своего сына к столу богов; и Сизиф, который катит в гору постоянно скатывающийся вниз огромный булыжник, так как, помимо прочих преступлений, стремился избежать смерти[382]. Неясно, что между их проступками общего, хотя каждый по-своему стремился переступить черту, отделяющую смертных от бессмертных. Очевидно, Гомер знал о традиции, согласно которой чудовищно злые люди несут наказание в загробном мире. Но мы не знаем, была ли эта традиция исконно греческой или же была откуда-то заимствована.

Можно было бы ожидать, что эти три преступника будут заключены в Тартар – пропасть, в которую Зевс бросил Титанов вместе с отцом Кроносом и которая в более поздней литературе стала местом обитания грешников, но Гомер не подразделяет Аид подобным образом. Он сообщает, что Тартар расположен «так же далеко вниз от Аида, как небо – вверх от земли»[383]. Вход в него обозначен железными вратами и бронзовым порогом. Гесиод утверждает, что бронзовой наковальне, упавшей с небес, понадобилось бы девять дней, чтобы достичь земли, и еще девять – чтобы попасть в Тартар. Интернет уверенно заявляет, что глубина Тартара составляет 4733,22 мили (Примерно 7617 км. – Прим. ред.)[384]. По утверждениям Гесиода, он окружен бронзовой оградой, а «ночь разлита вокруг него в три ряда, как ожерелье на шее» – запоминающийся образ[385]. В произведениях более поздних авторов адское подземелье не фигурирует[386].

Вторая «Олимпийская ода» Пиндара (476 г. до н. э.), которая, как мы видели, представляет собой самое раннее свидетельство посмертного суда в греческой литературе, также является самым ранним текстом, указывающим на дуалистическое разделение загробной жизни. Плохие люди описываются как «беспомощные духи», которые расплачиваются за преступления сразу после смерти и терпят боль, «слишком ужасную для созерцания», в то время как хорошие наслаждаются «несколько безболезненным существованием», без необходимости обрабатывать землю или бороздить моря[387]. Это, можно сказать, скудная награда за праведную жизнь. В «Лягушках» Аристофана каждый, кто причинил вред гостю, не заплатил мальчику за его сексуальные услуги, ударил мать или отца или дал ложную клятву, попадает в «сточную канаву, полную фекалий». Очевидно, что список преступников несколько эклектичен. Плутарх описывает картину художника V века до н. э. Полигнота, которая была выставлена в Лесха (Зале собраний) книдян в Дельфах и изображала человека, оскорбившего своего отца, которого в свою очередь задушил его отец, а другого, совершившего святотатство, отравили[388]. В «Эвменидах» Эсхила чудовищные существа женского пола, известные как эринии (фурии), предупреждают погубителя Ореста, что, спустившись в Аид, он встретит «всех остальных смертных, согрешивших против бога, гостя или родителя, и каждый из них получит по заслугам»[389]. Приведенное ниже высказывание, вложенное Платоном в уста пожилого человека по имени Кефал, также наводит на мысль о народном поверье[390]:

Когда человек приближается к концу своей жизни, он начинает испытывать страх и тревогу по поводу того, что ждет его впереди. Истории о людях в Аиде – о том, что, совершив преступления на земле, придется расплачиваться за них внизу, – хотя до поры до времени высмеивались этим человеком, теперь начинают тревожить его душу своей потенциальной правдивостью[391].

Утверждение Кефала, что чем старше становятся люди, тем больше вероятность, что их охватит чувство вины перед перспективой расплаты в будущем, отражает современные тенденции в посещаемости церквей. Согласно исследованию FACT (Faith Communities), проведенному в 2020 году, 33 % американских общин составляют люди в возрасте 65 лет и старше[392]. Вполне вероятно, что такое же преобладание пожилых людей наблюдается и в других группах верующих по всему миру. Но хотя Кефал представлен как человек без философских притязаний – его персонаж был основан на реальном метеке из Сиракуз, – мы не можем исключить возможность того, что выраженные им чувства призваны поддержать систему верований самого Платона.