Этруски не оставили нам никакой литературы, и мы даже не знаем, как они называли царство мертвых. Так что мы полностью полагаемся на археологические данные, которые оставляют много нерешенных вопросов. Начиная с VII века интерьеры вырубленных в скале гробниц стали напоминать дома, часто со столовыми и спальнями, высеченными из скалы и украшенными фресками[366]. Хотя некоторые из этих сцен были вдохновлены греческой мифологией, большинство из них представляют собой повседневную жизнь. Особенно интересны изображения мужчин и женщин, возлежащих на пиршественных ложах и ведущих оживлённую беседу, которых развлекают танцоры и музыканты. Эти образы, возможно, вдохновлены египетскими погребальными росписями[367]. На крышках каменных саркофагов и урн для погребения супружеские пары возлежат в буйном торжестве супружеской любви. Было бы заманчиво сделать вывод, что этруски рассматривали гробницу как дом мертвых и что эти сцены повседневной жизни происходят в загробном мире, достоверно этого утверждать нельзя. В могилы клали утварь для пиров, такую как сосуды для питья, чаши для смешивания, ножи и тарелки[368]. Были ли эти принадлежности предназначены для мертвых или это остатки погребального пира среди живых? Иногда мы видим, как умершие отправляются в мир иной пешком, верхом на лошади, в колеснице или на морском судне. Популярной темой являются погребальные игры. В них участвуют процессии, возможно, призванные напомнить о политической и социальной значимости покойного. Сцены прощания происходят между живыми и усопшими – возможно, ранее умершие приветствуют вновь прибывших. Возникает множество вопросов. Как именно связаны гробница и царство мертвых? Разрешается ли духу умершего вернуться в гробницу после того, как он достиг своего конечного пункта назначения? Какой контакт он может иметь с живыми? И самое главное – что эти картины говорят нам о том, какое посмертие ждало этрусков?

Раньше считалось, что так называемое пессимистическое отношение к смерти и загробной жизни вошло в сознание этрусков в конце IV века до н. э. Оно было вызвано осознанием грядущего вымирания, поскольку свобода народа и его язык будут вот-вот поглощены римской культурой и не останется ничего, что можно будет назвать своим. Эта теория основывалась главным образом на появлении хтонических божеств в надгробных росписях. Одно из них – Харун или Хару, характеризующийся клювообразным носом и заостренными ушами (образ, явно заимствованный у греческого Харона), который иногда выглядит так, будто собирается треснуть свою жертву по голове молотком – быть может, на случай, если мертвый решит потянуть время[369]. Более ужасающим представляется демон с клювообразными ушами и волосатым лицом, идентифицируемый как Тухулха[370], который изображен со змеями над своей жертвой Тесеем в камере II «гробницы Оркуса»[371] (ок. 325 г. до н. э.)[372]. Порой в одной и той же гробнице в глаза бросается вопиющее несоответствие настроений, как, например, в гробнице Синих демонов (ок. 400 г. до н. э.)[373]. На одном изображении демоны терроризируют женщину (недавно умершую?), которую они толкают к ялику, ожидающему на берегу; на другой беззаботные пары расслабляются на пиру[374].

Появляются и жуткие, кровожадные образы. В гробнице Авгуров мы видим фигуру в маске по имени Ферсу, натравливающую свою собаку на привязанного человека, возможно, осужденного преступника, из многочисленных ран которого обильно хлещет кровь (ок. 540–530 гг. до н. э.). В гробнице Франсуа Ахилл и другие греческие воины убивают троянских пленников у гробницы Патрокла, а дух Патрокла, завернутый в бинты, бесстрастно наблюдает за происходящим. На другой картине из той же гробницы фиванские братья Полинеики Этеокл одновременно убивают друг друга, и обильно истекают кровью (ок. 350 г. до н. э.).

Кажется, будто этруски глубоко сомневались в том, что же ждет их в будущем.