Сейчас бы очень хотелось поприветствовать друзей на палубе «Гладиана», однако с облачной стеной что-то не так. Вот почему октолон вырвался за ее пределы. Но уничтожена ли вся преграда? Пока не знаю. Часть ее точно исчезла. Когда мы поравнялись со «Смелым», я бегу к себе, тороплюсь послать сообщение дяде. Хотя до места, где, по идее, должна стоять стена, еще много километров и наверняка мы знать ничего не можем.

Ворвавшись в каюту, прищуриваюсь и смотрю в иллюминатор. Снаружи снова синее небо; мы оставили шторм позади. Я щелкаю пальцем по особому коммуникатору, который выдал мне дядя: в камешке теплится свет – и мое сердце наполняется облегчением.

– Конрад, – чуть дыша, произносит дядя, – ты жив.

– Гигатавн идет, – быстро говорю я, – к Дандуну.

Дядя сперва молчит, потом отвечает:

– Значит, враг направляется к ученым. – Выдыхает, прикидывая, что может значить эта информация. – Мой флот сейчас в Центральных пределах. От цитадели Науки нас отделяют многие километры. – В его голосе появляется резкость. – Мы должны побить Гёрнера.

Дядя порывисто раздает срочные распоряжения. Его флот немедленно выдвигается к Дандуну.

– Конрад, ты добился успеха? Достал оружие?

– Оно работает, – говорю. – Невероятно мощное. Если попасть из «Схлопывателя» прямой наводкой в гигатавна, есть шанс уничтожить этого монстра.

– Хорошо, – облегченно выдыхает дядя. – Молодец, Конрад. Как скоро сможешь добраться до Дандуна?

Я медлю с ответом. Даже после месяца, проведенного в плену на Пердицио, рана еще свежа.

– Моей эскадрильи больше нет. Экипаж «Гладиана» неполный. Мы попали в западню.

Дядя слушает молча.

– Теперь нас сопровождают другие корабли, но они старые. – Я понимаю, что дядя может заинтересоваться, кто ими владеет, а потому выпаливаю, спеша упредить вопрос: – Потребуется время.

– Тогда оставь их, – велит дядя.

– Гёрнер, скорее всего, знает, что мы идем за ним. Может снова устроить ловушку, и мы лишимся оружия, пушки «Схлопыватель».

– Понимаю, – помолчав, говорит дядя. – Тогда спешите.

– Идем на всех парах. Должны успеть.

Сказав это, чувствую, как в животе затягивается узел. Осталась еще одна новость, и сообщить ее надо. Ведь дядя рассеивает силы, шлет во все стороны корабли, которые могут пригодиться в битве при Дандуне. Я сижу, глядя в иллюминатор на белые завитки облаков. Рядом проплывает крупная стая баленонов, направляясь, похоже, туда, где раньше стояла облачная преграда.

– Элла со мной, – наконец произношу я.

– Что?!

Не знаю, как теперь поступит с моей сестрой дядя. Придумает какое-нибудь наказание…

– Я увез ее против воли, – решаю взять вину на себя; чувствую, как учащается пульс.

Дядя молчит.

– Это была ошибка, дядя. Свою любовь никому нельзя навязывать. Теперь я это понимаю. Однако с Эллой все хорошо. Когда на твой флот напали горгантавны, ее рядом не было. Все это время она находилась на борту моего судна.

Он по-прежнему хранит молчание. Я же вытираю потные ладони о брюки, мну костяшками кулака бедро.

В конце концов дядя медленно и строго произносит:

– Ты упрям, Конрад, и за этот предательский поступок тебя полагается изгнать из рода Урвинов. – Он делает паузу, и я уже жду своего приговора. – Но если этот «Схлопыватель» правда так невероятен, как ты говоришь, острова восславят наше имя.

Я моргаю, неожиданно сообразив, что мне, похоже, удалось выйти сухим из воды. Если оружие сработает, меня не накажут. Ну разумеется. Сохранив власть, дядя забудет о предательстве, а ради власти он пойдет на что угодно, убьет любого, даже родственника.

Внезапно в голову мне пробирается еще одна мысль. Я ведь везу «Схлопыватель» прямиком королю в руки. Для чего он использует столь мощное оружие? Допустим, пушка сработает на гигатавне, – на кого тогда ее направят потом?

В груди сдавливает. Использовав орудие Брона, я должен буду уничтожить его.

Дядя требует отчета по неизведанным территориям, и тогда я рассказываю о скрытой экосистеме и предупреждении Тары, мол, местные твари станут пищей для горгантавнов, если их выпустить в наш мир.

– В данный момент теории популяций меня не интересуют, – отвечает дядя. – Лети к Дандуну, ни перед чем не останавливайся. Мчись без отдыха. Днем и ночью. Пусть кораблем управляют посменно. Нельзя дать Дандуну пасть. Нельзя потерять ученых. Ошибки, совершенной при Холмстэде, мы не повторим. У Дандуна есть план эвакуации. – Чуть подождав, он добавляет: – Мне нужно заняться кое-какими приготовлениями. Буду ждать тебя на месте. Понял?

– Да.

– Хорошо.

Он завершает связь, и я спешу вон из каюты, потому что есть и другие заботы. Надо заняться своими людьми. «Смелый» получил структурные повреждения, он теряет газ горгантавна, и его падение с небес – лишь вопрос времени. Поэтому весь его экипаж распределили по кораблям Атвудов, включая Обу и остатки его команды, которым Агресс передал под командование небольшое суденышко.

По коммуникатору я зову друзей на камбуз и сам бегу туда же. Однако на месте замираю, увидев, как Громила говорит с Арикой. Наш кок жива, и это здорово, причем, едва вернувшись на «Гладиан», она принялась за готовку. Поверить не могу. Впрочем, атмосфера в комнате царит неуютная.

– Прости, Арика, – оправдывается Громила. – Мне… нужно было вернуться к своим.

Арика даже не смотрит на него, что-то агрессивно помешивая.

Я уже хочу удалиться, однако тут она замечает меня.

– Капитан! Как хорошо снова тебя видеть! Присаживайся. Я готовлю обед. Подкрепимся и заодно отпразднуем воссоединение.

Арика направляется ко мне, обойдя Громилу, словно не видя его. Обнимает – это быстрый, порывистый и удивительный жест, – а потом тащит к лавке. Громила понуро плетется следом, но, только усадив меня, Арика резко оборачивается:

– Я расстроена не потому, что ты отправился искать своих. Я расстроена потому, что ты ушел, не попрощавшись.

Она стремительно уходит, а Громила остается неловко стоять. Лицо у него пошло красными пятнами. Признаться, я и сам слегка зарумянился.

Когда Громила, невнятно ворча, опускается на лавку рядом со мной, хочется похлопать его по спине, да только он наверняка врежет мне так, что я сознание потеряю. Поэтому просто сижу, смущенный, едва не забыв, зачем вообще пришел.

Появляются Ес и Тара. Я не просто рад видеть их, но и благодарен им – за то, что в комнате теперь есть еще кто-то. Встаю и протягиваю Ес руку. Пожатие у нее крепкое. Она ведь штурман, которому приходится бороться со струнами. Однако на «Смелом» Есения заработала ожоги.

– Капитан, – говорит она, – я поведу корабль в следующую смену.

Я присматриваюсь к ней, к ее ранам.

– Уверена?

– Не была бы, – с небольшим раздражением отвечает она, – не вызвалась бы.

Я сдерживаю улыбку. Есения всегда говорила резковато, и я рад, что она не изменилась. Сев в конце стола, подальше от меня и Громилы, она развязывает тесемки на дневнике. Это путевые карты. Есения заносит в них какие-то пометки; как и всякий хороший штурман, она всю дорогу составляла схемы неизведанных территорий.

Тем временем Тара просит вспомнить как можно больше о лантианах и их странных созданиях.

Я быстро рассказываю о люмилонах и лептавнах, а она спешит записать все в блокнот, спрашивая о деталях.

– Что-то еще?

– Потом, – отвечаю.

Ученая недовольно хмурится, но не спорит.

Появляется Отто и кладет в углу мешок с бельем. С тех пор как я видел нашего драйщика последний раз, он, похоже, вырос на несколько сантиметров.

Дверь открывается, и входит Элла. У ее бедра висит красная дуэльная трость. Сестренка садится рядом со мной. Громила кивает в знак приветствия, а Отто просто глядит на нее.

Следующая – Петля. Похоже, один из Атвудов все же перешел к нам на борт вместе с Громилой. Бугай и Валун, говорят, предпочли сесть на другое судно и не служить под Урвином. Темные волосы Петли собраны в конский хвост. О, она штучка свирепая. Помню ее еще на Холмстэде. При этом Петля добрее некоторых Атвудов. Как-то раз, когда Громила напал на меня в Низине, она велела ему остановиться.

И он послушался.

Петля примерно одних лет с Эллой. Осмотревшись в поисках брата, она застает его рядом с моей сестренкой. Тут же ее лицо приобретает сердитое выражение, а взгляд становится колючим и злым. Оставшись стоять, Петля прислоняется к стене и скрещивает на груди руки.

Наконец приходит Брайс – вместе с тем, с кем мне до смерти хотелось поговорить.

Быстро встаю. Обниматься я не привык, но Китон заключаю в крепкие объятия, благодарный судьбе просто за то, что мы снова вместе. Она – один из моих ближайших и преданнейших друзей. Китон и сама, сильно дрожа, горячо меня обнимает.

– Китон, – говорю, отстранившись. – В чем дело?

– Его нет.

До меня не сразу доходит, о чем речь, однако стоит сообразить, что Китон говорит о том, чем хвалился Себастьян, и у меня обрывается сердце. Но ведь Себастьян врал. Он не убил Родерика. Не мог.

– Его увели, – произносит Китон. – Лантиане его забрали.

– Постой, так он жив? Себастьян говорил, что…

Китон с горечью проводит языком по зубам.

– Он соврал.

Внутренности обжигает смесью облегчения и страха. Родерик жив. Он живой! Да только с нами его нет, и я тону в жуткой пустоте осознания, что он совершенно один. Возможно, ранен, напуган, тоскует по нам.

– Не понимаю, – удивляется Элла. – Зачем им понадобилось забирать Родерика?

– Я знаю зачем, – говорит Громила, ударив кулаком по столу. – Во всем Скайленде нет мастера-канонира лучше, а лантиане пытаются выиграть в этой войне.

В комнате становится тихо.

Мне следует благодарить провидение за то, что Род не погиб. Но как я могу? Если Громила прав, враг наверняка принуждает Родерика создавать оружие.

Мы все садимся, а Китон рассказывает, что произошло на Пердицио. Когда меня, парализованного, взяли в плен, Родерик попытался прийти на выручку. Бежал за нами от самого арсенала, обвешанный оружием.

– Себастьян его подстрелил, – горько добавляет Китон. – Потом Рода унесли лантиане. Мы думали, что нам конец, но тут Оба и его люди снова взяли контроль над «Смелым» в свои руки. Протаранили нас, пытаясь спасти, – замолчав, она заглядывает мне в глаза. – Но, не сумев добраться ни до тебя, ни до Родерика, мы улетели прочь. Лантиане не стали нас преследовать, потому что и так захватили ценный трофей. Самого наследника. С тех пор мы мотались по неизведанным территориям. Думали, как вызволить тебя с Пердицио. Вчера поздней ночью мимо нас промчался флот Гёрнера, а вскоре налетела буря, внутри которой был октолон.

Китон утирает глаза, а Брайс и Арика обнимают ее.

Громила снова бьет кулаком по столу, поднимается и отходит к иллюминатору. Мы следим за ним. Он покраснел, пошел пятнами от гнева. Некоторое время он молчит, но потом оборачивается и смотрит на нас пылающим взором.

– Мы спасем Скайленд. – Быстро подходит к Китон и хватает ее за руку. – Обещаю: как только завалим эту дрянь, гигатавна, сразу отыщем Родерика. А когда мне в руки попадется Себастьян, я подниму его за шкирку, вырву ему змеиный язык и сломаю хребет.

Никто не произносит ни слова. Никто толком не знает, что говорить. Однако я – с Громилой. Сперва нужно спасти Скайленд, а потом мы найдем Родерика.

Мы найдем его.

* * *

Я спускаюсь в оружейную мастерскую. В ней царит сущий бардак. Родерик, конечно, и сам не поклонник порядка, однако тут еще порылись лантиане.

На полу лежат чертежи. Родерик жил своим творчеством. Он – оружейник-художник. Как бы он отреагировал сейчас, увидев, что я копаюсь в его бумагах? Обозвал бы бранью?

Останавливаюсь у верстака, смотрю на стоящее на нем устройство. Это его мини-когтепушка, которую он изначально назвал «Родерик». Беру ее в руки, поглаживаю гладкий металл и ремешки. Родерик изготовил таких несколько штук. Новых и улучшенных версий.

У меня сдавливает в груди. Многие приписывают победу над горгантавном пятого класса мне одному. На островах какое-то время ходили разговоры о том, как я завалил того самца своими руками. Однако правда в том, что без изобретения Родерика ничего бы не удалось.

Без него я бы эту команду так и не завоевал. Не выиграл бы в Состязании и не воссоединился с Эллой.

Я всем обязан Родерику.

Перебираю разбросанные бумаги, схемы улучшений для автоматической турели и калибровки для огнеметов. Но когда среди синек попадается простой листок бумаги, на котором наспех нацарапано «Имена для ребенка», прищуриваюсь.

У меня чуть не разрывается сердце. Родерик записал любимые имена для своих будущих детей. Читая эти короткие строчки, чуть не плачу, потому что знаю: я могу больше никогда его не увидеть. И Родерик может так и не увидеть своих детей, потому что враги убьют его, если он откажется помогать.

Родерик – человек благородный и добрый. Мир жесток к таким, как он. Жесток к тем, кто просто хочет жить. Завести семью и быть счастливым.

Бэйнс. Он хочет мальчика по имени Бэйнс. И девочку по имени Олвин.

Бэйнс из Мэдисонов. Олвин из Мэдисонов.

Лист бумаги в моей руке дрожит. Я сжимаю зубы. Нет, не стану я думать так, будто Родерика уже нет. Однажды он увидит своих детей, милых и забавных.

Сложив листочек, бережно прячу его во внутренний карман куртки. Китон пока его видеть не стоит. Я не дам.

Иначе она сломается.

Выходя в коридор, я словно наяву слышу хохот Себастьяна, снова вижу победное выражение на его лице. А потом вспоминаю его прощальный смех в тоннелях под Пердицио.

Он смеялся, соврав мне про Родерика.

Смеялся, потому что хочет, чтобы я его ненавидел.

Хочет, чтобы я его убил.

Что ж, эта крыса и сволочь свое получит. В следующий раз при встрече я медленно вырежу у Себастьяна симбион, а потом подвешу этого предателя к носу корабля, где птицы станут клевать его рану. Я не удостою гаденыша смерти, принятой в Скайленде. Нет, изобью, а потом то, что осталось, брошу гнить на каком-нибудь острове.

Этот подонок еще пожалеет, что остался жив.