– Я ведь говорил, что в эскадрилье есть носитель симбиона, – напоминает Себастьян. – Все это время он выдавал ваше местоположение. Просто ты не додумался проверить одного мелкого арестанта на борту «Смелого».

С ним трое свирепых солдат. Один выходит вперед, выставив перед собой электрокопье, и я машинально тянусь за тростью… но ее нет. Боясь потерять отцовское наследство, как и мамино, я бросил свое оружие в капсулу.

Уйдя от выпада, хватаю деревянный ящик и бью им солдата. Разоружив лантианина, в несколько ударов оглушаю его. Встаю на ноги. Прищурившись, смотрю на двух других лантиан. Они пришли, чтобы взять меня в плен, унести с корабля как ценный трофей, как тогда, во дворце. Но повторения прошлого раза не будет.

Сегодня я погибну. Живым не дамся, а еще прихвачу с собой Себастьяна. Довольно с меня этой крысы.

Нападаю.

Лантиане тоже атакуют, но я с легкостью укладываю на пол обоих. Будто траву скосил. Бьюсь как истинный наследник своего рода, обученный Оллредом из Урвинов и Элис из Хейлов.

Себастьян остается один, и я уже хочу поразить его копьем в грудь, но он успевает сделать шаг в сторону и уклониться. Потом орет во все горло, призывая на помощь. В трюм спускаются еще человек десять.

Я окружен. Но это неважно.

После того как дядя играючи отделал меня у себя в кабинете, я много вечеров провел, упражняясь с тростью. Выходил на палубу «Гладиана», оттачивал приемы, баланс и защиту.

К моим ногам валятся еще трое противников, сраженных искрящим копьем. Сейчас я – воплощение ярости. Они захватили мой корабль, ранили друзей. А Себастьян так и вовсе предал Скайленд.

Испуганно озираясь, он уходит за спины солдат.

«Я иду за тобой, кусок крачьего дерьма».

С ревом врубаюсь в строй лантиан, и на палубу валится больше тел. На смену товарищам прямо под мои удары кидаются другие бойцы. Они кричат, ругаются от досады, дескать, я всего один. Неужели так трудно одолеть одного человека?!

Однако я – загнанный в угол зверь, каким был в Низине Холмстэда.

В трюм спускается подкрепление. Эти лантиане вооружены автомушкетами, но они нерешительно толпятся на ступенях трапа. Ясно же, им велено взять меня живым.

От гнева сердце так и грохочет. Пот катится градом.

Тем временем в кладовую набивается еще вражеских солдат. Где-то с десяток.

Свалив двоих, открываю себе путь к Себастьяну.

Гаденыш бежит. Я – за ним, быстро сокращая разрыв. Сейчас поймаю. Только я его не парализую. Нет, дам ему желаемое, то, чего он всегда так хотел, – стану убийцей. «Поздравляю, чертов кусок дерьма, вот он, твой приз».

Вскидываю копье, готовый метнуть его в спину предателю, но тут же, открывшись, сам получаю удар тупым концом древка. Падаю, и ко мне, не дав подняться, подскакивает лантианин. Он колет меня электрическим жалом, посылая по телу волны разрядов. Я стискиваю зубы, чуть не прикусив язык. Мускулы сводит судорогой.

Не могу пошевелиться. Даже рта не раскрыть.

Я парализован, и от моей ярости нет никакого толка.

Возвращается окруженный солдатами Себастьян. Встав надо мной, он изображает облегченную улыбку. Остальные, запыхавшись, смотрят на меня с восхищением, от которого становится дурно.

Я его убью. Убью этого подонка.

Наклонившись, Себастьян треплет меня по щеке. Так и выдавил бы ему глаза. Схватил бы за сальный загривок и размазал по палубе.

– Не переживай, капитан, – говорит Себастьян. – Я прослежу, чтобы о тебе позаботились. Честное слово.

И под его смех лантиане поднимают меня на руки.

* * *

Высаживаемся на Пердицио. В небе никого и ничего, зато лантиане, которые несут меня, словно чертов трофей, ликуют. С радостными криками проходят через строй сослуживцев.

Празднуют, сволочи.

Я совершенно беспомощен. И посреди этого вражеского ликования, еле дыша, вдруг осознаю, насколько одинок. Друзей нет. Некому прийти мне на выручку. Даже голосов матери и отца со мной больше нет.

Джером из Джудит был прав, когда хотел прервать экспедицию. Я всех погубил.

Радостные возгласы не смолкают.

Душа рвется на части, стоит вспомнить лицо Родерика, его взгляд перед тем, как я побежал, словно лотчер. Друг понял, что мы можем больше не увидеться. И еще я помню, какой ужас застыл в глазах Китон, когда она пробегала мимо меня – наверх, к Родерику, спеша быть с любимым в последние минуты.

Глаза щиплет. Без команды я – ничто. Если их больше нет, то лишь по моей вине. Я ведь только и думал о том, как вернуть сестру, а вместо этого получил груз ответственности за весь Скайленд и войну, которой никогда не хотел.

Сильные ведут людей за собой, исполняя свою судьбу. Так учила мама, и в этом она была права. Ошибалась в другом: я – не лидер.

Дядя назвал меня грызуном. Вот кто я такой на самом деле. Хнычущее мелкое существо, которому всего-навсего везло. Мне просто удалось завязать дружбу с теми, кто лучше, кто возвысил меня, заставил казаться сильнее.

Лантиане несут меня дальше. Парализованный, я никак не могу вдохнуть полной грудью. Если судорога не отпустит, то задохнусь.

Еще несколько минут – и входим в прохладный тоннель. Надо мной тянется каменистый свод пещеры, выдолбленной в подбрюшье острова. Это так похоже на норы в Нижнем мире, где ютятся лантиане.

Узнаю бегающих по потолку странных жуков из воспоминания Брайс, люмилонов. От их яркого света перед глазами плывут пятна.

Тело молит всего об одном большом глотке воздуха.

Наконец меня вносят через стальные двери в теплую комнату и укладывают на мягкий ковер. Потолок светится мягким сиянием люмилонов, а в ноздри вместе с мелкими порциями воздуха проникает аромат еды.

Себастьян с широкой улыбкой приседает рядом и, повернув мою голову набок, шепчет:

– Я же обещал убить тебя лично.

С этими словами он плюет мне в ухо – горячая пенистая слюна втекает в слуховой канал, заглушая звуки, а я даже не могу шевельнуться. Потом Себастьян улыбается, показав покрытые налетом зубы и дыша мне в лицо горячей вонью.

– Довольно, Себастьян! – раздается окрик.

Встав, этот гаденыш вытягивается по стойке «смирно».

– Есть, сэр!

– Добыл ключ? – спрашивает Гёрнер.

– В общем, – медлит с ответом Себастьян, – тут такое дело, сэр… Похоже, Конрад повесил его на шею сестре перед тем, как эвакуировать ее с корабля.

– И где его сестра? – помрачневшим голосом интересуется Гёрнер.

– Мы вот как раз пытаемся определить ее местоположение, сэр.

Слюна Себастьяна остывает, по-прежнему скрадывая звуки.

Поверить не могу, что он сумел добиться хоть сколько-нибудь значимого положения у лантиан. С другой стороны, эта сволочь умеет манипулировать людьми.

– Оставь нас, – раздраженно велит Гёрнер.

Себастьян разворачивается на пятках и, бросив на меня последний лукавый взгляд, удаляется вместе с лантианскими солдатами.

Гёрнер подходит и некоторое время смотрит на меня. Потом опускается на колени и, убрав свои черные дреды в сторону, кладет одну руку себе на затылок, с кончиков пальцев другой руки у него срываются искры. Удар током – и судорога отпускает. Я тут же делаю глубочайший вдох, перекатываюсь на четвереньки и принимаюсь кашлять. Слюна вытекает из уха мне на щеку, и я с отвращением вытираю ее плечом.

В комнате только мы с Гёрнером. Никакой стражи. Никакого оружия. Ничего. Я даже не связан.

Недовольно посмотрев на вытекающий у меня из уха плевок, Гёрнер бросает мне салфетку, а потом возвращается к столу с едой.

– Подойди, – говорит он. – Думаю, ты устал от корабельного рациона. Угощу тебя деликатесами из моего мира.

– У меня отличный кок, – хрипло отвечаю ему.

– Надо думать. Ты же принц. И все же я верю, что некоторые из этих блюд тебе придутся по вкусу.

Вот сволочь. Ничего так сейчас не хочется, как броситься на него и задушить. Он обрушил мой остров, убил Макгилла, а теперь о еде рассуждать вздумал? Я с отвращением, давясь желчью, вычищаю из уха остатки слюны. Бросив салфетку, перевожу взгляд на Гёрнера… и вижу у его ног серебристых тварей: четырехногие, с шипами на загривках, они сидят рядом со столом, вывалив розовые языки и сверкая красными глазищами.

Стальные волки. Люпоны.

Гёрнер проводит пальцем по морде ближайшего, и зверь ласково тычется носом ему в ногу. Даже не верится, что это – смертоносное существо, крадущее младенцев из люлек.

Я встаю.

Перед Гёрнером на столе блюда с мясом. Оно все белое. Из овощей только корнеплоды: морковь и картофель. Есть немного грибов, но в остальном на столе только плоть.

– Наши инженеры, – произносит Гёрнер, окидывая жестом свое пиршество, – спасли колонии от голодной смерти, создав мясо, которое обеспечивает организм всеми необходимыми питательными веществами. Оно насыщено витаминами, которые в норме можно получить только из растений. Внизу – как тебе, должно быть, известно – с зеленью туго. Ведь наше небо плотно затянуто черными тучами.

Оглядев комнату, я удивленно хмурю брови, потому что Гёрнер сохранил все свои медали, жетон пилота и перевязь стража. Тут же на стенах висят картины, изображающие знаменитые корабли цеха и бывших адмиралов.

– Подойди, – просит Гёрнер. – Попробуй лептавна.

Он кивает на блюдо с огромным металлическим кроликом в собственном соку. В зубах у него скайлендское яблоко.

Я смотрю на мясо, потом на этого человека. Люпоны начинают рычать, видимо, испытывая нетерпение оттого, что я до сих пор стою.

– Где мои люди? – спрашиваю.

– Те, кто сдался, под стражей.

– А те, кто нет?

Гёрнер хмурится.

– Присядь. – С некоторым усилием он добавляет: – Прошу.

Не хотелось бы, чтобы он спустил на меня люпонов, поэтому я, настороженно прищурившись, опускаюсь в кресло напротив. Передо мной на столе пустое блюдо и стакан холодной воды. Воду я выпиваю залпом, утерев губы рукавом, однако к еде не притрагиваюсь.

Гёрнер откидывается на спинку кресла:

– В прошлую нашу встречу, так сказать…

– …ты почти отрезал мне руки.

– Да, и, если быть до конца откровенным, я бы закончил дело сейчас, однако Лантианский совет считает, что тебе стоит сохранить жизнь. А я следую приказам. Пусть даже этот вызывает у меня сомнение. Ведь ты ревностный меритократ.

– Ревностный меритократ?

– Человек, который, по нашему определению, чересчур упрям и опрометчив, а потому неспособен вписаться в наше общество. Человек, до такой степени подчинивший меритократию Скайленда себе, что ему опасно становиться частью нас. – Гёрнер делает паузу. – Впрочем, в тебе и правда что-то такое есть. Достоинство, которое, так сказать, перевешивает недостатки.

Ушам своим не верю. Он рассуждает и ведет себя как цивилизованный человек, хотя сам же приказал убить бесчисленных невинных. Гёрнер будет дальше обрушивать наши острова до тех пор, пока у нас ничего не останется. И ему еще хватает наглости рассуждать о том, насколько опасен я?

– Наша победа неизбежна, принц, – говорит Гёрнер. – Однако мы бы предпочли остановить кровопролитие. Вот почему предложили Скайленду переговоры о его капитуляции. Твой дядя – самый большой упрямец на небе. Это он виноват в том, что погибло и еще погибнет столько народу. Он много раз игнорировал наши предложения, которые принесли бы мир.

Наблюдая за Гёрнером, я вдруг замечаю, как у него под рукавом что-то извивается.

Гёрнер тем временем берет себе лапку лептавна и, очистив ее от металлической чешуи, впивается зубами в мягкое мясо. Молча жует его, роняя сок с подбородка.

– Убив короля, Конрад, – говорит он, утерев губы салфеткой, – ты займешь его место. И тогда наши народы смогут договориться о подлинном мире.

Это предложение вызывает у меня смех.

– Так трудно убить кого-то вроде короля? – спрашивает Гёрнер. – Он тебе доверяет, и мы в курсе, как он с тобой обошелся. Лишил отца, изгнал в Низину. Дал матери умереть.

– Мою мать убили твои горгантавны.

– Если бы не твой дядя, ее бы там даже не было. – Он снова хищно откусывает мясо. – Ты наверняка винишь в своем нынешнем затруднительном положении себя, однако все сводится к твоему дяде, Конрад. Как и всегда.

Я молчу. Защищать дядю не стану. Мы с Гёрнером оба знаем, как я его ненавижу. Однако дядя в своей погоне за властью не убивал тьму народа. Если цель Гёрнера – заставить меня винить в своих неудачах Ульрика из Урвинов и примкнуть к лантианам, то он не на того напал.

– Совет постановил, что ты заслуживаешь право выбора. Закончи эту войну. – Он отправляет в рот кусок исходящей паром картошки. – Мы готовы оставить в покое тебя и твоих друзей. Мне сказали, что их безопасность для тебя намного важнее всего прочего. Я, к слову, говорю обо всех друзьях, включая Брайс.

Под рукавом у него снова что-то шевелится.

– Не стоило отсылать ее в капсуле, – говорит Гёрнер, насаживая на вилку морковку. – Мы бы ее пощадили… прояви ты сговорчивость.

Я наливаю себе воды. Этот человек – лжец. Скажет что угодно, лишь бы победить в войне.

В этот момент из-под его манжеты показывается небольшая серебристая головка. Глядя на меня, это существо пробует воздух раздвоенным языком, словно пытаясь уловить мой запах.

Прожевав морковь, Гёрнер замечает, что я смотрю на его руку.

– А, это Анх, мой коброн. – Поглаживает змейку под челюстью. – Невероятные создания. Один из редчайших видов, когда-либо созданных нашими инженерами.

Я молчу, а гад заползает обратно в рукав.

Снова промокнув губы, Гёрнер встает.

– Принц, я бы хотел кое-чем с тобой поделиться. – Подходит ко мне. – Брайс уже показывала тебе свои переживания?

Я медленно киваю.

– Так и думал. Ее история похожа на истории многих лантиан. Внизу очень мало ресурсов.

– Их бы хватило, – говорю, – если бы ваш народ не скармливал продукты дремлющему гигатавну.

Гёрнер молча кивает.

– Ради победы порой приходится идти на жертвы. – Он встает передо мной. – Если ты не против, я бы хотел поделиться опытом, который, уверен, коренным образом изменит твое отношение к Нижнему миру. – Подойдя ближе, он кладет одну руку себе на шею. – Позволь?

Как будто у меня есть выбор…

– Перед началом должен извиниться, – говорит Гёрнер. – К несчастью, это переживание – еще из тех времен, когда симбионы только появились. Оно нечеткое, как и все человеческие воспоминания, да и досталось мне от другого.

С этими словами он стреляет током мне в руку.

* * *

Больше я не в комнате с Гёрнером. Я теперь кто-то другой, незнакомый мне человек, и стою посреди безжизненной пустыни.

Сердце колотится, потому что мне предстоит нечто, чего уже давно не делали. Сейчас я сяду в герметичную капсулу внутри ракеты, которая вознесется за облака смерти, и проникну в Скайленд. Стану местным, взойду по ступеням их меритократии, сделаюсь высотником и покажу всем лучший путь.

Меня окружает семья. Я уже попрощался со всеми, кроме мамы. Она подходит ко мне и заключает в крепкие объятия.

– Не забывай, кто ты. – Указывает мне на сердце. – Мир наверху попытается сломать тебя. Заставить забыть о человечности. Но ты будь выше того, что требует этот мир. Будь лучше. Будь сыном, которого я растила.

Я крепко прижимаю ее к себе… или это делает он? Сейчас мы с ним – единое целое, и мое сердце тоже сковано ужасом от осознания, что больше мы с матерью не увидимся. Однако у меня есть важное задание, потому что лантиане голодают. В Нижнем мире сносно живут только люди в зонах, вдали от неуправляемых. Зато наверху, за пологом облаков смерти, есть ресурсы и пища. Достаток.

Мама обнимает меня в последний раз, и я сажусь в капсулу. Кресло жесткое и неудобное. Подходят члены Совета – пожелать мне удачи.

Я – их надежда.

Люк закрывается, и капсула откидывается назад, нацеливаясь в небо. Сквозь иллюминатор я вижу своих: они пятятся, жмутся друг к другу, глядя на меня покрасневшими глазами.

Кладу руку на стекло. Я их не подведу. Покажу миру, что есть лучший путь.

Вздрогнув, капсула стартует вверх с такой скоростью, что меня всего трясет. Ветер с воем бьется в стекло иллюминатора. От сумасшедших перегрузок темнеет в глазах. Я стискиваю зубы и как могу сопротивляюсь обмороку, однако сам не замечаю, как проваливаюсь в забытье.

Наконец прихожу в себя. В глазах туман, а на груди – корка запекшейся рвоты. Выглянув в иллюминатор, вижу небесный мир. Капсула… преодолела барьер кислотных облаков. Поверить не могу, мне удалось! И вот я парю в ночном небе, полном сияющих звезд, прекрасных, как ничто на свете. Я смотрю на них с благоговением, не веря собственным глазам: вот оно какое, небо за покровом черноты. Оно кажется ненастоящим.

Взмыв по дуге, капсула опускается к заснеженному острову, увенчанному сияющими особняками. Он удивителен и чудесен. Сколько же здесь богатых домов… Желудок внезапно подскакивает к горлу, потому что ракета ускоряется. Теперь видны дома поменьше – вот показались и хижины, лачуги. Однако падаю я не у города, а в заснеженный лес. Хватаюсь за подлокотники. Капсулу трясет, деревья все ближе. Я задерживаю дыхание, и мой аппарат наконец врезается в бело-зеленый полог, пробивая кроны деревьев.

Меня дергает из стороны в сторону, и перед глазами все идет кругом.

Капсула ударяется о поверхность, скользит по заиндевевшим кустам и в конце концов останавливается, проскрежетав по гальке и слякоти. Голова кружится, и некоторое время я просто пытаюсь отдышаться, оправиться. Потом жму кнопку выброса – и сводчатая крышка кабины отстреливается.

Налетевший ледяной ветер обжигает мою мокрую грудь. Это приводит меня в чувство. Выпав из капсулы, я падаю на промерзшую землю. О-ох, как мне паршиво. Снег колет пальцы.

Кое-как поднявшись на ноги, отправляюсь в путь через зимнюю чащу. Иду, обхватив себя руками, до тех пор, пока в просвет между деревьями не становится виден краешек города на склоне белой горы. Из труб на крышах домишек, лепящихся к ее основанию, поднимается дым, однако над кварталами бедняков высятся гигантские, величественные поместья.

Во время обучения мне рассказали, что этот остров – один из самых суровых и жестоких во всем Скайленде.

Если я добьюсь успеха здесь, то возвышусь где угодно.

Это Холмстэд.

* * *

Гёрнер снова бьет током из пальцев, и я переношусь назад в его подземные покои. Он смотрит на меня сверху вниз, а его люпоны в это время грызут кости металлических кроликов.

Лицо горит, сердце колотится.

– Понимаешь, что видел? – спрашивает Гёрнер. – Чей это жизненный опыт?

Даже сообразить ничего не успеваю. Стоит заглянуть в глаза Гёрнеру, как ответ вырывается сам собой.

– Отец моей матери, – похолодев, говорю, – был лантианином.