Следующим вечером мы с дядей, Эллой и Севериной сидим за резным столом в обеденной комнате поместья Урвинов. Нас окружает холодная тишина. Все, кроме меня, отправив в рот по кусочку печеного горгантавна, промокают губы салфетками. Изысканное блюдо: масляный пирог, начиненный грибами, ветчиной и нежной вырезкой горгантавна, маринуется несколько дней и стоит целое состояние. Однако из-за царящей в комнате атмосферы я едва ли могу есть.

Она неживая, не чувствуется тепла. Любви.

А самое главное – дядя смотрит на меня сердитым взглядом.

– Конрад, ты совсем не слушал меня, когда я предупреждал тебя насчет этой девчонки.

– Ты о ком?

– Не увиливай, племянник.

– Брайс – не твое дело.

Он швыряет салфетку на стол:

– То, с кем принц милуется в общественных местах, – целиком мое дело.

Элла смотрит на нас круглыми глазами.

– Люди шепчутся о ней, племянник. Вот почему ее не пускают на остров. Она ценна! А теперь расползаются слухи о лантианке, сблизившейся с принцем. Только сегодня мне пришлось задавить несколько сплетен.

Я молчу.

– Чем бы вы ни занимались наедине, делайте это втайне. Ты меня понимаешь?

Я краснею от злости. Это, черт возьми, не его дело! Но я был бы дураком, дав ему повод надавить на меня еще сильнее. Он ведь и разлучить нас может. Или еще что.

Тогда я отвечаю сквозь стиснутые зубы:

– Понимаю, король.

Дядя не сводит с меня пристального взгляда, и тогда я заверяю его:

– Больше этого не повторится.

Нахмурившись, он делает глоток воды и больше о нас с Брайс не заговаривает.

Мы едим в тишине, даже не глядя друг на друга. От повисшего в воздухе напряжения можно задохнуться. Мне тошно здесь оставаться. Я вернулся на Холмстэд в надежде потеряться в воспоминаниях, но дом – не дом без любимых людей.

Элла ковыряет вилкой пюре из цветной капусты. Она правда желает для себя такой жизни? Неужели не помнит, как мы шесть лет назад сидели за этим самым столом и мама рассказывала нам смешные истории?..

Впрочем, я вижу, что и ей здесь неуютно, как бы она это ни скрывала. Она все бросает на Северину подозрительные взгляды. Дядина супруга для нас – полная загадка. Как-то неожиданно дядя женился. За свои сорок с небольшим лет он впервые вступил в брак. Так что же в этой женщине такого особенного?

Наконец повара вносят десерт. Ставят перед нами на стол небольшие блюдца, и дядя, съев совсем небольшой кусочек шоколадного торта с заварным кремом, отодвигает его.

– Я получил довольно интересное донесение, – произносит он затем.

Мы поднимаем на него взгляд.

– Элла ходит с дуэльной тростью. – Сестренка съеживается под его взглядом. – Это правда?

У меня по спине взбегает волна холода.

Элла, впрочем, глаза не прячет.

– Да, король. Это так.

– Ты, – тихо и в то же время ядовито укоряет ее дядя, – должна была получить трость, которую я заказал для тебя лично. Однако подобное нетерпение…

– Это моя вина, король, – спешу защитить я Эллу. – Мне за…

Жестом руки дядя велит замолчать.

– Покажи мне эту трость, – говорит он моей сестре.

– Она осталась на «Гладиане».

– Принеси. Немедленно.

Элла чуть ли не бегом покидает столовую. В глазах ее – сильный страх. Точно такой же я испытывал в присутствии отца. Охваченный подобным ужасом, ты не споришь, а беспрекословно подчиняешься.

Дядя в ожидании Эллы барабанит пальцами по столу. Северина же продолжает, как ни в чем не бывало, лакомиться десертом. Мое сердце колотится о ребра, а мысли мечутся в поисках выхода из ситуации. Что предпримет дядя? Проходит пять минут. Он встает и, заложив руки за спину, смотрит в окно на город.

Наконец возвращается Элла с маминой тростью, кусая дрожащую нижнюю губу.

Дядя жестом велит ей приблизиться.

Я тяжело сглатываю, когда сестра подносит ему трость. Некоторое время дядя изучающе смотрит на оружие, а потом, узнав его, хмурит брови.

– А, – произносит он, переводя взгляд на Эллу. – Выходит, ты носила трость низинницы?

Я чуть не взрываюсь. Низинницы? Элис из семьи Хейлов? Бывшей леди Холмстэда?

– Эта трость не подходит девушке твоего статуса, Элла.

Он нависает над ней. Вот-вот ударит. Как мне удержаться и не накинуться на него? Я потеряю команду, корабль. Громила верит, что я предпочту им сестру. Но я не должен выбирать.

Между тем на лице дяди появляется новое выражение. Такое, которого я не видел уже очень давно – с тех пор, как был маленьким мальчиком, а он, навещая поместье Урвинов, приносил мне гостинцы.

Наклонившись к Элле, дядя мягко приподнимает ей подбородок и заглядывает в глаза. Это слабое выражение нежности, но его достаточно, чтобы вызвать реакцию Эллы. Я внезапно сознаю, отчего она относится к дяде именно так, а не иначе. Эти крохотные мгновения любви – чистейшая манипуляция, их достаточно, чтобы разжечь в ней желание угодить. Она хочет радовать дядю и сделает все, лишь бы он снова ей улыбнулся. Лишь бы снова слегка потрепал ее за плечо.

У меня закипает кровь.

– Элла, я разочарован.

– Прости, отец… – опустив глаза, говорит сестренка. – То есть король.

– Урвины не извиняются, Элла. Посмотри-ка на меня. Ты сильная, а глаза опускают только слабые.

Вдохнув и сделав усилие над собой, она поднимает голову, а я едва заметно улыбаюсь.

– Желание обладать тростью понятно, и я ценю эти инстинкты. Наслышан о твоих подвигах на борту «Гладиана». Правда ли, что ты в одиночку схватилась с отрядом лантиан в коридоре корабля и всех победила?

– Правда.

– Впечатляет, Элла. Продолжай в том же духе, и, возможно, станешь первой в очереди на престол.

Элла от гордости выпячивает грудь колесом, я же скрещиваю руки. Северина смотрит на меня поверх десерта, и на ее губах возникает едва заметная улыбка. Дядя уже пытается стравить нас с Эллой.

Хочется бросить вилку на стол.

– Мое прощение нужно заслужить, – продолжает дядя. – Ты получишь свою трость. Настоящую трость, которая тебе причитается и которой ты должна владеть. Однако сперва ты должна кое-что мне доказать.

– Что угодно, король, – горячо кивает Элла.

Выпрямившись, дядя оправляет пиджак. Показывает Элле трость нашей матери:

– Уничтожь эту трость-самозванку. Оружие низинницы.

Меня парализует. В желудок словно булыжник упал. «Элла, нет! – хочется крикнуть сестренке. – Не делай этого. Не уничтожай единственное, что осталось тебе от матери. Прошу, не надо. Ты не обязана доказывать свою силу, потому что и так сильна».

Дядя протягивает Элле белую трость с навершием в виде черного оленя Хейлов.

Элла смотрит на меня искоса. Колеблется. Однако я знаю, как она собирается поступить. Знаю, что она должна сделать, ведь ею манипулируют. А я подвел ее. Слишком мало был с ней.

В ужасе смотрю, как она забирает у дяди материнскую трость, как вскидывает ее над головой… и, резко выдохнув, делает решительное лицо. Ударяет набалдашником о пол. Снова и снова. С каждым ударом я вздрагиваю. Белое дерево раскалывается, разлетаясь по комнате щепками.

Однако меня здесь больше нет. Мысленно я с матерью, в переулках Низины. Мы прижимаемся друг к другу под грязным одеялом, пытаясь сохранить тепло. Из зимней дымки к нам тяжелым шагом выходят трое низинников. Они задумали недоброе.

Мама встает, прячет меня за спиной и раскладывает трость.

– Уходите, – предупреждает она троих.

Те не слушают.

И тогда она заставляет их уйти.

Элла все колотит по полу тростью. В конце концов олень, отлетев, катится под стол, прямо мне под ноги. Глаза животного устремлены вверх, на меня – смотрят с укором, за то, что не справился.

Я подвел Эллу. Подвел мать.

Элла закончила, и дядя с улыбкой кладет руку ей на плечо. В его понимании, это – объятия, и я не видел от него жеста теплее. Затем он уводит Эллу к себе в кабинет, где собирается вручить ей новую трость. Ту, которую венчает орел Урвинов.

Северина встает, она хочет присоединиться к этому семейному событию, однако я остаюсь за столом. Пораженно смотрю на оленя у своих ног. Смаргиваю наворачивающиеся слезы.

И никому нет дела до того, что я не двигаюсь с места.

Двери закрываются, а я дрожащей рукой поднимаю с пола набалдашник. Что бы сейчас чувствовала мама? Это убило бы ее так же, как убивает меня. Я знаю, она ждала, что я позволю Элле идти собственным путем. Не мне решать, какой ветер наполнит ее паруса, но это – уничтожение единственной вещи, оставшейся после матери, – для меня уже невыносимо.

Дядя изгнал все мысли о наследии Хейлов из головы Эллы.

Теперь он – единственный, кто владеет ее разумом.

Я стискиваю зубы, меня всего трясет. Однако я мать не забуду. Не забуду могущественную женщину, которая всеми силами пыталась наставить меня на лучший путь.

Утерев слезы, я собираю с пола осколки ее наследия.

* * *

Спустя несколько дней я стою на платформе в ангаре и смотрю, как ремонтируют «Гладиан». Сжимая руки в перчатках, вслушиваюсь в отдающиеся эхом крики, звон металла и инструментов.

Мой корабль должен быть готов как можно скорее. Грядет гигатавн, и я больше не могу оставаться на этом острове. Рядом с Эллой и дядей. Рядом с чем-либо, что связано с Урвинами.

С меня хватит.

Искры рассыпаются по палубе моего судна, фонтанами бьют в обшивку. «Гладиан» оживает: всего за несколько дней пробоины залатали, машинное отделение восстановили. Это поистине прекрасный корабль, серебристый и с острым носом, который рассекает облака.

На платформе уровнем ниже показывается крупный мужчина с широкими плечами и мощной спиной. Он важно идет к своему кораблю – суденышку восточного типа, с пыльного цвета корпусом, узкому и наверняка юркому, оснащенному множеством турелей. На таких сражаются с восточными чудовищами, плюющими кислотой.

Приглядевшись, я узнаю этого великана. Несколько лет назад он нанес визит моему отцу. Это Сионе Ниуматалоло.

Он буквально весь обвешан оружием: дубинки, трость, посох, наручи и даже метательная галька. Поблескивая лысой головой в свете кристаллических ламп, Сионе поднимается по трапу.

Хотелось бы знать, что делает на борту «Неустрашимого» самый прославленный дуэлянт Скайленда. Ну конечно, с горечью сознаю я: дядя снова поступает как лотчер. Теряя власть и уважение подданных, ищет поддержки тех, кто в почете у граждан.

Сионе никогда не утруждался возвышением, хотя возможностей ему хватает. Нет, его отрада, его страсть – поединки. И, судя по арсеналу, он владеет всеми видами дуэльного оружия, какие только есть в Скайленде. Говорят, в поединке он использует то же, что и его противник. Доказывает тем самым, что способен победить любого оппонента на его же поле.

Втянув швартовые цепи в корпус своего кораблика, Сионе отчаливает и уносится в открытый люк навстречу синему небу.

В этот момент подходит сестра. Облокотившись о перила платформы, она тоже провожает взглядом корабль Сионе. Я не смотрю на нее. Нас разделяют порывы холодного ветра.

Некоторое время стоим молча.

Когда же наконец Элла решается заговорить, ее голос звучит мягче обычного. Видимо, потому, что я с ней не общался вот уже три дня.

– Хочешь взглянуть на мою новую трость? – предлагает Элла.

Я молчу.

Элла снимает трость с пояса и, удерживая ее на кончиках пальцев, вытягивает руку перед собой. Того и гляди уронит оружие в недра ангара. Впрочем, с чувством баланса у нее полный порядок.

Элла раскручивает обновку на пальцах.

Трость – безжизненный кусок красного дерева с набалдашником в виде стального орла. Цвет выбрал дядя, заявив, будто бы он подходит Элле. Отражает ее смелость, неукротимость, отвагу.

Мне становится дурно.

– Хотя, честно сказать, – произносит Элла, подбросив трость в воздух и снова ловя ее, – она не так хорошо сбалансирована, как та, что досталась мне от матери.

Я сжимаю перила.

– Но я овладею ею, – обещает Элла. – Сегодня дерусь с Севериной. Бой тренировочный, разумеется. Я пока не знаю, какова Северина в поединке. Дядя говорит, что она невероятна. Мы запасемся лекарством. Хочешь посмотреть? Не терпится опробовать новую трость и заодно проверить, насколько сильна Северина.

Я чуть не прикусываю себе язык. Сестра так гордится своей тросточкой. Гордится тем, что прошла обряд посвящения и стала полноправным Урвином.

– Мои поздравления, – бросаю.

Разворачиваюсь и ухожу, оставив Эллу стоять на платформе.

* * *

На следующий вечер команда присоединяется ко мне в каюте на борту «Неустрашимого». Я собрал их на королевском корабле, раз уж для Брайс закрыт вход в поместье. Моя каюта просто огромная, и в ней полно лакомств.

Громила спешит заесть ужасное настроение. Он печален, зол, разочарован. Похоже, не сумел убедить семью принять его обратно. Родерик присаживается рядом и, надкусив яблоко, рассказывает, как Китон выловила в пруду огромную рыбину, а ему самому досталась только простуда.

Громила не реагирует.

– Конрад, – говорит Китон, подсаживаясь ко мне, – ты не съел ни кусочка.

– Еда – это проверка, – отвечаю.

Она смущенно хмурится.

– Этими блюдами дядя меня соблазняет. Смотрит, хватит ли мне силы духа сказать «нет». Истинный Урвин – сам хозяин своим желаниям.

– Так ведь ты не истинный Урвин, – напоминает Китон. – Вот, попробуй морошку в шоколаде.

Я не отвечаю.

Брайс стоит прислонившись к стенке и скрестив на груди руки, наблюдает за нами. Разочарована, что ей пришлось безвылазно сидеть на корабле столько дней, а главное – тем, что я ни разу не навестил ее с того самого вечера, когда мы поцеловались. Я не то чтобы не хотел с ней увидеться, просто мне было над чем поразмыслить.

Арика присоединяется к Китон, Громиле и Родерику, пробует понемножку каждого угощения. Однако лицо у нее все равно остается кислым. Видимо, мало кому из нас эти шесть дней на Холмстэде доставили удовольствие.

Я устало опускаюсь на диван. Чувствую себя таким же разбитым, как и материнская трость.

Остатки наследства я спрятал на борту «Гладиана», ведь, если бы на то была воля дяди, он сбросил бы их в небо.

Некоторое время члены моей команды общаются, по крайней мере, чуть поживее, чем в самом начале. Арика достает из сумки зимние грибы, купленные на срединном рынке, и показывает их Громиле. В подробностях расписывает, как приготовит на всех грибной соус, когда вернемся на «Гладиан». Родерик в это время кладет голову на колени Китон и просит угостить его виноградом. Вместо этого Китон зажимает ему нос.

Однако Брайс смотрит на меня одного. В конце концов она все же присаживается рядом. Я чуть ли не физически ощущаю, о чем она думает. Как если бы ее мысли сами забрались ко мне в голову.

– Значит, – говорит она, – мы целуемся, а потом ты пропадаешь.

– Дело в дяде, – со вздохом отвечаю я.

– Ладно, выкладывай. Мы ведь пытаемся наладить общение, да?

Все мои инстинкты велят закрыться. Промолчать и просто двигаться дальше. Но вот я поворачиваюсь к Брайс, и она слегка подталкивает меня.

Она права, и общаться мне надо не только с ней.

Я медленно начинаю рассказ. Мой голос, серьезный и мрачный, сразу приковывает внимание команды. Родерик садится, Китон подается вперед. Громила опускает на стол блюдо, а Арика смотрит на меня взволнованно. В плотном кругу друзей даже не приходится себя принуждать: слова сами слетают с губ. Я рассказываю обо всем: начиная с бойни, которую устроил дядя, и заканчивая тем, как я дрался с ним на дуэли за право сохранить корабль и экипаж.

Китон ахает и пытается меня обнять. Я же кривлюсь от боли в ребрах.

– Прости, Конрад, – извиняется она, опустив руки. – Раны еще не зажили? Тебе нужны лекарства.

– Дядя не дает.

– С каких пор, – рычит Громила, – ты слушаешься этой кучи крачьего дерьма?

– С тех самых, как он стал властен разлучить меня с вами.

Команда смотрит на меня во все глаза, осознав, похоже, в чем моя самая большая слабость. Она не в моем теле, самого себя я могу довести до грани смерти, заставить бежать, пока не стошнит, или драться до потери сознания. Мое настоящее уязвимое место – те, кто мне дорог.

За ними я бы отправился на край неба.

– Ты дрался с королем… за нас? – ошеломленно произносит Родерик. – Чтобы мы были вместе?

– Ради семьи я на все пойду, – отвечаю, оборачиваясь, а после в наступившей тишине прибавляю: – Если примете меня.

Заходящее солнце окрашивает небо в розовый цвет. Взгляды друзей обращены на меня.

– Какой же ты, брань такая, глупый, – произносит Родерик. – Еще как примем!

Брайс сжимает мою руку. Китон с Арикой ободряюще улыбаются. Однако я не закончил, и следующее откровение дается мне тяжелее. Впрочем, мама учила говорить даже через силу. Не потому, что я был чертовски скрытным, а потому что знала: секреты постепенно превращаются в яд. Черт подери, мама и отца могла разговорить, хотя Урвины, в особенности мужчины нашего рода, просто не умели выражать мысли и чувства по-человечески.

– Элла, – говорю я, – больше не член экипажа. И ей не место в моей жизни. – Я краснею от злости. – Она сломала материнскую трость.

Друзья смотрят на меня в ужасе, но постепенно шок сменяется отвращением. Брайс и та поняла, какой тяжести грех совершила моя сестра.

– Как она посмела?! – сжав кулаки, негодует Громила.

Сломать чью-то трость – преступление хуже убийства. Возвышаясь ли, падая – человек в Скайленде всегда сохраняет трость при себе. А если после смерти ему не удалось оставить наследника, то оружие привязывают к его телу и вместе с останками отдают великому небу.

Трость основателя нашего рода переходила от Урвина к Урвину, тогда как мама оставила свою Элле. Однако моя сестра, можно сказать, плюнула в лицо покойному родителю, отвергнув наследие.

Достав из кармана черного оленя Хейлов, кладу его на кофейный столик.

– Она просто крачье дерьмо, – произносит наконец Громила. – Урвин. И знаешь что, Элис? Семья меня бросила. Даже не впустили, когда я пришел к воротам их нового поместья. Я ждал несколько дней – и ничего. Когда тебе вот так являют свое нутро, сомнений быть не может.

– Мы тут все брошенные, – произносит Брайс.

Все замолкают.

– Ну я-то нет, – подает голос Родерик. – Моя семья меня любит. Мама вот даже присылает пироги. Пальчики оближешь!

Команда в недоумении смотрит на Родерика, а Китон так и вовсе готова его прибить. Однако Громила внезапно разражается хохотом. Его смех так заразителен, что вскоре уже все сгибаются пополам от хохота.

Потом Арика достает из кармана небольшой предмет. Кристаллик, похожий на камушек для коммуникатора.

– Что это? – спрашивает Громила.

– Дорогая вещица, – отвечает Арика. – Слушайте.

Она щелкает пальцем по кристаллику, и тот оживает, наполнив комнату нежными аккордами струнной музыки. Мягкие звуки окутывают нас, заставляя притихнуть. Они прогоняют гнев и возвращают к спокойствию. Арика говорит, что это – запоминающий камень, он воспроизводит звуки и голоса. Эту замечательную техническую новинку недавно создали в цехе Науки.

Мелодия необъяснимым образом захватывает нас в нежные путы своих нот. Брайс заставляет меня встать и, положив мои руки себе на талию, уводит в танце.

Громила ржет.

Впрочем, он – единственный. Вот уже и Родерик с Китон танцуют.

В стороне остаются Арика с Громилой. Громила, почесав затылок, поворачивается к Арике. Обычно он груб и напорист, ничего не боится, однако в присутствии нашего кока… Она вдруг берет его за ручищу и заставляет подняться. Он тут же краснеет. Чувствую, все закончится очень плачевно. Он, поди, станет запинаться, путаться в ногах, потеряется, но… Пунцовый Громила двигается неожиданно плавно. Видимо, раньше танцевал с младшей сестрой и племянницами. Со всеми юными представительницами своего рода, которых больше никогда не увидит.

И вот мы все кружимся в танце под музыку, пока снаружи, за бортом корабля, опускается за горизонт солнце и тихо завывает ветер.

Брайс кладет мне руку на шею. Прикосновение теплое, и я тону в омуте ее синих глаз.

Танцор из меня неважный, однако я следую за ней. И на какое-то время, наслаждаясь этим славным моментом, забываю об Элле. Забываю о гигатавне, о Нижнем мире, о конфликте с лантианами, обо всем крачьем дерьме, что нас постигло.

Моя слабость – в том, как узко я смотрю на жизнь. Порой слишком сильно сосредотачиваюсь на целях, пренебрегая всем прочим. Долгое время я думал только об Элле. А что же теперь? Теперь мне хочется лишь уберечь своих близких. Ведь эта команда, эти люди…

С ними Скайленд становится лучше.