Я стою на темной палубе «Неустрашимого» и возбужденно сжимаю перила ограды. Вдалеке появляется Холмстэд. Гигантский кусок суши висит посреди неба, словно подвешенный на невидимых ниточках. Послеполуденное солнце четко высвечивает его густые сосновые леса на окраине города. Мимо пролетает холмстэдский орел, чье чисто-белое оперение сливается с заснеженной поверхностью острова.

Облокотившись о перила, я кривлюсь от острой боли в боку. У меня весь торс покрыт синячищами. Дядя дал лишь часть дозы лекарства, чтобы только я не умер, чтобы зажили синяки на лице. Хотел напомнить, кто из нас главный.

Тем не менее я отказываюсь растирать саднящие места. Дядя запросто может приглядывать за мной с мостика. И все же, невзирая на боль, я слегка усмехаюсь, ведь мне удалось достать его. Я достал эту сволочь, и мой корабль останется при мне. Но что еще лучше – команда тоже никуда не денется.

Холмстэд все ближе.

Меня внезапно накрывает воспоминаниями, связанными с домом. Скоро я смогу навестить Срединные сады, в которых мы с мамой любили лакомиться вишневым мороженым. Или присесть на берегу реки Холмстэд и послушать, как свистит среди деревьев ветер.

Однако улыбка моя меркнет при взгляде на город, прилепившийся к белому склону горы, на лачуги у ее основания и на стены, защищающие срединников и высотников от собирающих объедки низинников. В горле встает ком. На Холмстэде я все потерял. На Холмстэде меня избивали в переулках, здесь я плакал, когда от голода сводило живот. Здесь лицемерные люди думали не о том, как поделиться хлебом со мной и матерью, но о своих чертовых цилиндрах.

На Холмстэде низинники еще ниже навоза. Хуже паразитов.

Подходит Громила. Обернувшись, я окидываю его взглядом. На нем отвратительный бурый костюм с золотыми пуговицами и жилетка цвета мочи.

– Выглядишь как дерьмо крачье, – усмехаюсь.

– На себя посмотри. Это форма твоего папаши? – Затем он молча облокачивается о перила рядом.

– Дядя выдал.

Прочистив горло, Громила плюет за борт.

– Смотрю, – замечает потом, – мы оба принарядились по торжественному случаю, а?

Небесные корабли направляются во все крупные порты острова, от низинных до высотных. Некоторые даже заходят в частные гавани, принадлежащие особо влиятельным семьям.

– Для тебя возвращение сюда – торжественный случай, Громила?

– Меня должна встретить семья.

– В гавани Урвинов? – выгибаю я бровь.

– Нет, дубина. В своем новом поместье. Они, видишь ли, снова высотники.

– Ах да, верно.

– Поднялись на спине у моего папеньки, Агресса. Великий человек – мой папенька.

– Великий? Он же отрекся от тебя.

Громила в ответ молчит и просто разглядывает поместья у вершины горы. Лучшие, прекраснейшие дома с террасами, широкими полями под белым снегом и небольшими лесными угодьями. Громила вряд ли знает, которое теперь принадлежит его семье. Он не общался с ними с тех самых пор, как от него отказались после поражения на дуэли с Глиндой из Мюриэлей.

Атвуды славятся на весь север не только физической силой, но и своим числом. Их так много, что кое-кто до недавней поры верил, будто однажды они всей толпой свергнут Урвинов.

– Как тебе удается запоминать все их имена? – спрашиваю.

– У меня в подметке шпаргалка.

– Да ты шутишь! – смеюсь я.

Громила достает из левого ботинка листок бумаги, исписанный именами. Их даже больше, чем я думал. Человек семьдесят.

– Мои сестры и тетушки любят рожать детишек, – говорит он. – А моим братьям и дядьям нравится детишек заделывать. Уверен, после моего отъезда мелочи прибавилось. – С этими словами он прячет список обратно в ботинок.

– Что скажет твоя семья? – спрашиваю. – Когда узнает, что ты спелся с Урвином?

– Они уважают силу. Истинную силу.

– Мой дядя силен.

– А еще он подонок, окруживший себя лотчерами. Теми, кто никогда не попытается отнять у него власть.

– И ты думаешь, что я – как он?

– Нет, – фыркнув, отвечает Громила. – Просто мое мнение неважно. Важно то, что моя семья думает. Сочтут ли тебя сильным они?

Я пытаюсь представить, что думают обо мне Атвуды.

– Они могут потребовать от тебя списаться с «Гладиана» и поступить на другое судно.

– Такое возможно, – кивает Громила.

Он говорит обыденным тоном, а я молчу, пытаясь проглотить обиду.

– Ты бы сам этого хотел? – спрашиваю наконец.

– Ты бы выбрал эту команду, а не сестру?

Я медлю в нерешительности, думаю, но потом решаю промолчать. Громила понимающе улыбается и, похлопав меня по плечу, уходит тяжелой походкой. А я остаюсь думать и удивляться, почему вышло так, что из всех людей именно он стал моим ближайшим другом? Он причинял мне боль, когда мы были врагами, да и теперь не щадит, когда мы примирились.

Подходят Китон, Арика, Родерик и Брайс. Они уже собрали свои вещи. Все они заслужили небольшой отдых на время, пока «Гладиан» ремонтируют в недрах «Неустрашимого».

Китон надела сразу несколько курток и приплясывает на месте, чтобы согреться.

– Значит, – говорит Родерик, подбоченившись и глядя на огромное поместье на вершине Холмстэда, – там ты и вырос? Выглядит колоритно.

Арика смеется.

Поместье Урвинов – словно сияющий маяк с балконами, колоннами и террасами. У границы площади стоит лабиринт белоснежной живой изгороди, а за ним расположен дымящийся горячий пруд. Есть даже малое поместье, спрятанное среди деревьев у основания наших земель. Там-то и жил дядя, пока не убил моего отца. Теперь в малом поместье гостевой дом, в котором дядя селит влиятельных союзников, когда те приезжают к нему.

Я оглядываюсь. На мостике стоят дядя, Северина и Элла. Дядя указывает в сторону поместья и, видимо, рассказывает супруге истории. Северина смотрит и слушает. Элла улыбается.

– Вы только гляньте на бельведер, – говорит Китон, – прямо над прудом. Какой умиротворенный вид.

– А рыбы в пруду водятся? – спрашивает Родерик.

– Он еще и с подогревом, – киваю я.

– С подогревом? – пораженно смотрит на меня Родерик. – Ах ты богатенький спиногрыз. Надеюсь, удочки у вас в доме найдутся?

– Вот уж не думал, что ты любишь рыбалку, Род.

– Я люблю рыбу.

– Ну, – улыбаюсь я, – в пруду водятся форель, окуни и лосось. Рыбачь сколько влезет.

– Китон? – просияв, оборачивается к своей избраннице Родерик.

– Ловить рыбу? – кривится та. – Она скользкая, да и вообще, сейчас слишком холодно.

– Есть-то ее необязательно. К тому же я тебя согрею.

– Точно, – говорит Китон, закатив глаза, – ты ведь и сам все съешь.

– Могу его понять, – вставляет Арика. – Рыбка – это вкусно. Род, если наловишь побольше, будет здорово пополнить припасы на «Гладиане». С радостью приготовила бы жареную рыбу с лимонным соком, перцем и сливками.

Если бы не взгляд Китон, Родерик, наверное, захлебнулся бы слюной.

– Брось, не будь таким лотчером, – говорит он ей. – Я за тебя сниму улов с крючка.

– Китон, – недоумевает Брайс, – ты зарабатываешь охотой на горгантавнов. А тут тебя скользкая рыба смущает?

– Я предпочитаю отсиживаться в теплом машинном отделении, пока вы там барахтаетесь в кровище горгантавнов.

Мы все разом устремляем на нее пристальный взгляд… и тут же принимаемся хохотать.

– Ну так что, идешь со мной рыбачить? – спрашивает Родерик.

– А это не скучно?

– Ни капельки! Напротив, захватывает, – обещает Родерик. – Сидишь себе на бережку, трескаешь закуски и ждешь.

Мы с Арикой, переглянувшись, прыскаем от смеха.

– Ладно, Родерик, – сдается Китон. – Уговорил.

Наконец приближается гавань Урвинов. На причале ждут рабочие. Некоторых узнаю́; это пожилые люди из семей, которые работали у нас поколениями.

Вскоре мы с друзьями покидаем борт «Неустрашимого» по одному из многочисленных пружинящих трапов. Потом идем по подогреваемому причалу; следом за нами – толпа людей с королевского борта. Под ногами влажно, а вдоль пути тянутся снежные насыпи. Пройти на территорию самого поместья не дает пятиметровая каменная стена. На посту у ворот прибывших проверяют шестеро стражей порядка.

– Ваше высочество, – выдыхая пар, обращается один из них ко мне, – прошу, опустите воротник.

– Что-что?

– Распоряжение короля. Никаких исключений. Даже для вас.

Приспускаю воротник, и страж холодными пальцами ощупывает основание моей шеи. Ищет шрам от симбиона.

– Можете проходить, – указывает он потом себе за спину.

Я еще успеваю подумать, что на Холмстэде безопасно, что здесь никаких лантиан, но потом, обернувшись, вижу застывшую Брайс. Жутко побледнев, она выходит из очереди, и меня берет оторопь. Китон, Арика и Род тоже смотрят на нее, раскрыв рты.

– Идите пока внутрь, – велю я им.

– Но…

– Идите.

Все трое проходят к посту охраны, а после проверки – в ворота. Но, даже ступив на землю поместья, оборачиваются и смотрят на нас с болью во взгляде.

Я тороплюсь следом за Брайс. Толпа расступается, давая дорогу, а в это время дядя следит за мной с борта «Неустрашимого» и ухмыляется. Вот же подонок! Позаботился о том, чтобы Брайс больше никогда не смогла ступить на землю Холмстэда – или по крайней мере в поместье Урвинов. Он бы ни за что не впустил в свой дом никого, в чьих жилах течет лантианская кровь. Даже девушку, которая помогает нам изменить ход войны.

Миновав толпу, Брайс проходит мимо Громилы – тот провожает ее озадаченным взглядом – и поднимается по одному из трапов назад на борт «Неустрашимого».

– Брайс! – кричу ей вслед.

И дядя еще ждет, что она станет работать на нас? Обращается с ней как с врагом! Кусок крачьего дерьма. Брайс прожила на Холмстэде целых два года, посещала местный Университет. Обзавелась знакомыми, которых хотела бы навестить – даже с риском для жизни.

Я нахожу ее стоящей в одиночестве у правого борта. Ссутулившись, Брайс смотрит на небо.

Не зная, что говорить, молча встаю рядом. Хочу обнять, но Брайс стряхивает мою руку, передернув плечами.

– Этот мир, – наконец, прерывая затянувшееся молчание, шепчет она, – болен. Сломлен. Что вверху, что внизу… Всюду дерьмо крачье.

Развернувшись, она идет к люку, ведущему под палубу. Я зову ее, но она не оборачивается.

Исчезает в холодных глубинах корабля.

* * *

Устроив друзьям экскурсию по поместью и проводив их потом в гостевые покои, я показываю Родерику, где лежат рыболовные снасти. Поужинав сэндвичем, возвращаюсь в свою старую комнату. Дядя ничего в ней не тронул. Он мог бы выбросить все, но, возможно, всегда знал, что в конце концов я вернусь. Или же просто позволил себе забыть об одной детской и оставить ее без дела, ведь в доме полно и других комнат.

Чувствую себя великаном, глядя на маленькие вещи, вываливающиеся из ящиков комода. На стенах висят рисунки линейных крейсеров Стражи порядка, с потолка, вращаясь на лесках, свисают покрытые пылью фигурки горгантавнов. Шкаф так и стоит полуоткрытый, и я тихонько улыбаюсь при виде горы ни разу не надетых ботинок и туфель. Мама вечно велела мне обуваться, а потом, когда я заявлял, будто потерял очередную пару, просто покупала мне новую.

Так эта гора и росла.

Плюхаюсь, подняв облако пыли, на кровать, в которой едва умещаюсь. Сквозь стеклянный потолок мне светят мерцающие звезды. Я лежу, и меня с головой накрывают воспоминания об этом месте. Я прямо слышу, как хихикает в шкафу Элла, пока мы с ней набиваем рты украденными с кухни лакомствами.

Однако именно из-за звезд вся моя радость гаснет. Они напоминают о девчонке с жесткими торчащими волосами, которая любит на них смотреть. Я так часто заставал Брайс за созерцанием звездного неба… Чем она сейчас занята? Наверное, вернулась на борт «Гладиана», хотя его пока чинят, и лепит из глины портрет брата.

Постучав по камушку в коммуникаторе, отправляю ей сообщение, но она молчит.

Камень тускнеет, и я грустно вздыхаю.

Отчасти мне хочется пойти и вломиться в кабинет к дяде. Прервать его встречу с новым правителем Холмстэда, его союзником – дядя, как обычно, раздает власть тем, кого может контролировать, – и потребовать, чтобы Брайс позволили войти на территорию поместья. Однако в последнее время я слишком часто испытывал терпение короля. И синяки на теле это доказывают.

Тем не менее сидеть тут и нежиться в тепле, пока Брайс томится в стальной клетке, я не намерен. Поэтому, раскрыв сумку, облачаюсь в форму, натягиваю магнитные ботинки. В охотничьей форме меня вряд ли узнают.

И вот я иду под мокрым снегом, накинув капюшон, и вскоре уже поднимаюсь по трапу на борт «Неустрашимого». Между массивными пушками и турелями бродят, патрулируя палубу, стражи. Один из них останавливает меня, но тут же, узнав, дает пройти. Далее спускаюсь в лестничный колодец, в серые коридоры авианосца, жму кнопку лифта и на нем еду в ангар.

Слышу эхо – это перекрикиваются рабочие; за борт «Гладиана» летят снопы искр.

Стоит подняться по трапу, как ко мне приближается женщина-ремонтник. Впрочем, она тут же меня узнает и отходит. Съехав по перилам трапа под палубу, я иду тускло освещенными коридорами своего корабля; работа снаружи кипит, поэтому стенки вибрируют даже здесь.

Встав у двери в каюту Брайс, я уже поднимаю руку, хочу постучать, но медлю. Вдруг это ошибка? Если бы она хотела, то ответила бы по коммуникатору, разве не так? Покачав головой, говорю себе: я не зря проделал такой путь и не уйду, не поговорив.

Стучусь.

Ответа нет.

– Брайс?

Изнутри доносится шорох, а через пару секунд дверь открывается. Брайс выглядывает в щелку и смотрит на меня с прищуром.

– Чего тебе? – раздраженно спрашивает она.

Ее куртка лежит на кровати, а рукава серебристой формы закатаны. На пальцах – следы глины.

– Привет, – говорю и тут же заливаюсь краской под ее холодным взглядом.

Не такого приема я ожидал.

– Брайс, ты… не ответила на вызов.

– Да ладно!

Я снова медлю в нерешительности.

– С тобой все хорошо?

Она выдыхает. У нее за спиной, на столе, я вижу мешочек с глиной и чуть помятый портрет Дэймона.

– Брайс, я…

– Сейчас не лучшее время, Конрад.

– А лучше, похоже, и не будет.

– Ты ждал, что я обрадуюсь твоему приходу?

Верно. Глупо с моей стороны. Не стоило приходить.

– Ладно, – сдаю назад. – Не стану тебя отвлекать. Доброй ночи, Брайс.

Она уже как будто хочет мне что-то сказать, но, покачав головой, захлопывает дверь. Признаю́, это ранит. Но чего я ждал? Вот же придурок. Сражаться с горгантавнами и то проще. Как быть в таких ситуациях, я не знаю.

Как ни печально, к этому меня не готовили.

Тихим коридором возвращаюсь к трапу и, ухватившись за перила, начинаю подъем. Звонкое эхо моих шагов улетает вперед. Брайс сейчас приходится думать о многом. Возможно, в этом она немного похожа на меня: порой ей надо побыть в одиночестве. Прекрасно ее понимаю. К тому же она прошла через сущий ад: семья ее бросила, брат погиб, потом ее отправили в Скайленд, где она провалила задание, не сумев возвыситься. Предала собственный народ. Раскрыла их глубочайшую тайну о симбионах.

Понятно, отчего она не захотела видеть меня. Такого стыда я еще никогда не испытывал, и от смущения – вот же черт! – лицо просто горит. О чем я только думал?

«Какое же ты тупое крачье дерьмо, Конрад».

Оказавшись на палубе, я спешно иду к трапу, ведущему на платформу в ангаре «Неустрашимого».

Однако меня окликают, и я останавливаюсь. Оборачиваюсь.

У самого люка, скрестив руки на груди, стоит Брайс. На этот раз сама вышла. Думаю, это что-то да значит. Или же она просто хочет сказать, какой я болван.

Возвращаюсь и подхожу к ней.

Подумав, она спрашивает:

– Зачем ты приходил? На самом деле.

– Я… в общем хотел прогуляться по Холмстэду.

– Для этого со мной видеться не обязательно.

– Я подумал, вдруг ты захочешь со мной? Но ты, смотрю…

– Как?

Немного растерявшись, я движением головы указываю на спасательную шлюпку и открытые ворота ангара.

– Полетим.

– Полетим? На острове блокпосты Стражи порядка.

– Я же принц. Вряд ли стражи сунутся к нам, если только мы не полезем на Вершину или в поместье Урвинов. Вот там охрана плотная. Но так было всегда.

Брайс ненадолго подбоченивается. На ее лице еще какое-то время сохраняется раздраженное выражение, но вот наконец она разворачивается на пятках и решительно идет в сторону шлюпки.

– Давай, – говорит. – Я готова лететь.

* * *

Брайс уводит шлюпку в открытое небо. Несколько месяцев назад я отдал часть своей доли призовых на то, чтобы оснастить «Гладиан» усовершенствованными спасательными лодками. Вместо парусов у них быстрые кристаллические движки.

Шлюпка плавно скользит вдоль других кораблей нашего флота. Я сижу на носу, держась за бортик. Вскоре с нами на связь по коммуникатору выходят крупнейшие суда, что черными тенями заслоняют луну. Однако стоит часовым понять, кто я, и они начинают вести себя по-другому.

С почтением.

Проносимся мимо авианосцев и вот уже скользим под звездами, а кругом тихо сыплют снежинки. Брайс поворачивает руль, и мы идем в сторону города.

Наше дыхание в холодном воздухе превращается в пар.

Оборачиваюсь и смотрю на Брайс. Она сосредоточенно глядит на белую гору, возвышающуюся над городом.

– Брайс, – тихо произношу я, – есть еще одна причина, по которой я приходил.

Тут она переводит взгляд на меня, и я сглатываю ком в горле.

– Мы с тобой… в общем, я тут подумал… Надо бы нам с тобой научиться разговаривать.

Подумав, Брайс отвечает:

– Ты можешь быть кем угодно, Конрад, но хорошим собеседником – вряд ли.

– Да и ты тоже.

– У меня-то были причины хранить от тебя секреты.

Становится очень тихо. Лодку обдувает ледяным ветром, а гора Холмстэд постепенно становится все больше. Некоторое время я смотрю на сияющие огни города, предаваясь воспоминаниям о потерянном детстве. Перед мысленным взором возникает отец, бесстрастно смотрящий на город из окна своего кабинета.

Однако Брайс возвращает меня к настоящему.

– Король убил всех, – произносит она неожиданно. – Я слышала о том, что случилось. Люди на «Неустрашимом» говорили. Сотни и сотни лантиан мертвы, потому что я раскрыла секрет симбионов.

Мне становится дурно, стоит вспомнить о казнях.

– Брайс, это не твоя вина.

– Как это не моя? Я раскрыла тайну, зная о последствиях. Принимая решение, я надеялась, что в конце концов оно спасет больше жизней, чем погубит. – Она делает паузу. – Но меня все не оставляет этот страх в глубине души…

– Какой страх?

– Что единственная разница между лантианами и твоим дядей, – нахмурившись, отвечает Брайс, – в том, что у них есть исполинское живое оружие, а у него – нет.

Ее слова – как снежок в лицо.

– Конрад, настанет день, и тебе придется свергнуть короля.

– Мне?

– Ты – Урвин. Скайленд знает твою семью и ее силу. Ты добьешься уважения. Лично я бы никому другому не доверила стать высочайшим из высших.

– Свергнуть… дядю? – Обернувшись, я морщусь от боли в ранах, которыми он меня наградил, кладу руку на бок. Брайс вопросительно выгибает бровь. – Я сильный дуэлянт, но мне ни за что…

Она фыркает, перебивая меня:

– Такой заносчивый, а как о дяде речь заходит, так вся уверенность испаряется? Этот человек лишил тебя всего. И ты ведь хочешь побить его, да?

– Разумеется, просто…

– Просто – что? Ты размяк, воссоединившись с сестрой? У тебя команда, которой ты дорог?

– Брайс…

Она пристально смотрит на меня, а потом нежно кладет руку мне на плечо. Я не отвечаю. Вот и мастер Коко говорила, что я размяк.

Неужели я правда расслабился?

Нас обдувает порывами кусачего ветра. Я под горло застегиваю куртку, но у Брайс она нараспашку, будто нет этого мороза, от которого уже немеют щеки. Брайс привычна к зимам на Холмстэде.

За два года успела познать их.

В небе над нами отливает синевой скопление звезд, а внизу сияет золотом Вершина. Я медленно, чтобы не тревожить отбитые ребра, выдыхаю, одновременно прогоняя из головы мысли о дяде.

Неожиданно в нашу сторону устремляется пара истребителей-«воробьев». Хотят, видимо, проверить, кто мы такие, но, узнав меня, пилоты уносятся прочь.

– Брайс, куда мы направляемся?

– В мое любимое место на этом несчастном острове.

Я моргаю, осознав, что если Брайс везет меня в некое особенное для себя место, значит, она открывается.

Надеюсь на это.

Перегнувшись через борт, я присматриваюсь к поместьям высотников. По улицам, в свете раскачивающихся кристаллических фонарей прогуливаются несколько толстосумов. Их блестящие трости без единой трещины болтаются у бедра. Над всем этим высятся гигантские жилища. Одно из самых грандиозных – бывшее поместье Атвудов, ныне принадлежащее Мюриэль; все его восточное крыло украшено сводчатыми окнами.

На мгновение мы успеваем разглядеть под стеклянной крышей пир, на который собрались высотники. Шесть длинных столов накрыты утонченными скатертями и заставлены вкуснейшими и изысканными блюдами с карри, румяным хлебом и жареным мясом.

Проплыв над поместьем и цепочкой летающих экипажей, покидаем Вершину. Обернувшись на особняки, гадаю, нашел ли уже Громила новый дом своего семейства.

Теперь мы летим над заостренными и заснеженными крышами Средины. В окнах кирпичных домов горит свет, слышится смех. Срединники – сердце Холмстэда, по крайней мере, так учила меня мать. Проносимся над небольшими кафешками, в которых люди потягивают вечерний чай и смеются, устроившись под козырьками террас, в пульсирующем свете теплошаров.

Вдалеке, возвышаясь над Срединой, виднеются огромные шпили Университета. Этим старинным учреждением руководят сообща сразу несколько цехов, помогая людям готовиться к Отбору: Наука, Искусство, Торговля, Архитектура. Говорят, даже Охота ведет несколько курсов, но я занятия ни разу не посещал. Когда я был маленьким, родители нанимали частных преподавателей, и я даже не думал поступать в Университет. К тому же отец видел во мне дуэлянта, а не какого-то там отобранного. После его смерти мы с матерью хлеб-то едва могли себе позволить, и потому она сама по мере сил занималась моим образованием. Она думала, что, даже будучи дуэлянтом, я должен быть просвещенным, дабы лучше понимать мир и принимать взвешенные и справедливые решения.

Под нами проходит группа студентов с сумками. Эхо их голосов поднимается к нам. Кристаллические светильники раскачиваются на ветру, и их свет красиво отражается в сыплющих с неба снежинках. Стоит тихая, спокойная ночь.

Брайс жадно вбирает все это взглядом. Смотрит на Университет так, словно потерялась в блаженных воспоминаниях.

Дальше пролетаем над студенческим городком. Прежде я не понимал, почему Университет стоит в Средине, зато теперь мне все ясно. Вершина кишит лотчерами, которым дела нет до Отбора. Зато срединники голодны до знаний. И желают возвыситься.

– Там я посещала факультативные занятия по искусству, – неожиданно говорит Брайс, указав на синюю постройку, потом кивает в сторону красной. – Еще я изучала социальную иерархию у цеха Науки. Однако меня отправили наверх, чтобы я стала охотником и в конце концов сменила мастера Коко. А вон там, кстати, мое бывшее общежитие.

Мы проносимся над простым кирпичным зданием с маленькими каменными балкончиками. Из окон льется пульсирующий свет теплошаров, окрашивая танцующие снежинки багрянцем. Комнаты общежития небольшие, в них места хватает только для небольшого стола и узкой кровати.

Минуем сам Университет, потом Срединные сады и приближаемся к небольшой пристани, что возвышается над улицей, полной причудливых лавочек и кафе.

– Мы на месте, – говорит Брайс, потянув рычаг мотора на себя и сбросив скорость, чтобы остановиться у дощатого причала.

Я перекидываю цепь за борт и привязываю лодку к тумбе, а потом мы выбираемся из нее. Сходим по ступеням, хрустя свежим снегом. Пар от дыхания растворяется в тихой ночи.

Брайс указывает на кондитерскую через дорогу. Над входом – вывеска в виде золотой кружки, а из окон на раскисшую тропинку падает яркий свет.

– Раньше я приходила сюда с друзьями после важных экзаменов и особенно долгих занятий, – говорит Брайс. – Заведение открыто до утра.

Мы пропускаем летающий экипаж, который проносится мимо, гудя кристаллическим двигателем. Потом пересекаем улицу и заходим в лавку; меня словно заключают в теплые объятия. Здесь кругом шоколад всех видов, цветов, размеров и форм – от горгантавнов до эмблем каждого из двенадцати цехов. Есть даже дуэльные трости, отлитые из шоколада в натуральную величину.

У витрины ждут своих заказов несколько человек.

Мы же сразу направляемся к стойке в дальнем конце. По другую сторону стеклянной перегородки болтают юные работники. Брайс заказывает у них карамельные косички и две кружки чистейшего горячего шоколада. Сама расплачивается монетами.

Через минуту я уже смотрю на наш поднос, полный сладостей, и думаю, что у меня потом будет болеть живот. Я не привык каждый день питаться десертами, точнее, отвык – с тех пор, как меня изгнали из дома. В Низине я себе такой роскоши уже позволить не мог. Обычно самое большее, с чем я способен справиться, – это консервированный тортик из рациона на борту «Гладиана».

Брайс ведет меня к узкой лестнице. По металлическим ступеням мы поднимаемся на площадку, с которой видна вся кондитерская. Здесь, наверху, тихо и красиво, есть уголки, в которых можно уютно устроиться, почитать или позаниматься.

Я изумленно оглядываюсь. Вот уж не думал, что в Средине есть подобные заведения. Раньше статус высотника не давал мне спускаться сюда так часто, как хотелось бы, а низиннику тут не обрадовались бы. Да я бы и не смог себе тут ничего позволить.

Проходим мимо влюбленной парочки, что уютно шепчется в углу. Брайс отводит меня к небольшому столику, окруженному диванчиком, на котором лежат мягкие теплые подушки. За покрытым изморозью окном видно зимнее небо и проплывающий мимо корабль.

Присаживаемся. Брайс обкладывается подушками и улыбается. Первый раз за сегодня. Потом, помешав горячий шоколад карамельной косичкой, обнимает кружку ладонями и подносит ее к губам, прикрывает глаза. Вдохнув аромат напитка, улыбается еще шире.

– Здесь ты была счастлива, – говорю.

Она вопросительно смотрит на меня поверх кружки.

Я отпиваю шоколад. Он невероятно сладкий, но при этом не приторный, вкусный.

– Просто я ни разу не видел тебя счастливее, – признаюсь, – чем когда ты вот так пьешь шоколад, развалившись на диване.

Она молча оглядывается по сторонам. Мы одни, далеко от перешептывающихся работников внизу, влюбленной парочки, что трется носами в углу, и еще одной, что держится за руки у камина.

– Как бы ни был плох Скайленд, – говорит Брайс, – здорово было оказаться здесь. Начать тут учиться, завести друзей, смотреть на звезды. Узнавать новое.

Я киваю. Это правда лучше, чем ее жизнь внизу.

– И все же тебе приходилось помнить о задании.

– Я старалась не зацикливаться на нем. – Брайс делает еще глоток. – Устрой себе гнездышко.

– Что?

– Из подушек. Так удобнее. Обложись ими.

– Я же не птица, Брайс.

Она фыркает от смеха.

Я слегка улыбаюсь. Потом тянусь за подушкой, но тут бок простреливает болью, и я невольно издаю шипение.

– Что такое? – озабоченно таращится на меня Брайс. – Тебе больно?

– Все хорошо.

– Каких-то несколько минут назад, – строго прищуривается она, – ты говорил, что нам с тобой надо учиться разговаривать. Мы будем над этим работать или как?

– Да просто… ничего особенного.

Теперь Брайс смотрит на меня неуверенно. Она права: трудиться нужно нам обоим. Но как мне ей рассказать?

– Конрад, поговори со мной.

Выдохнув, я отхлебываю еще шоколада. Отец велел бы отмолчаться или придумать отговорку, мол, я упал или еще что-нибудь. Однако, заглянув в глаза Брайс, понимаю: нельзя просить о честности и самому при этом обманывать.

– У меня была дуэль.

Брайс опускает кружку.

– Что?! С кем?

– С дядей.

И пока она смотрит на меня, онемев, я делаю еще глоток шоколада. Напиток приятно согревает изнутри, чудесным образом унимая боль.

– Конрад, – говорит Брайс, накрыв мою руку своей. – Зачем ты дрался?

– Это неважно.

– Перестань увиливать, – сердито произносит она, – и просто скажи.

Я вздыхаю, стараясь делать это помягче – из-за ребер. Брайс права. Она стала откровеннее со мной, и было бы несправедливо лгать.

И вот я говорю ей правду.

– Ты дал избить себя, – произносит она шепотом, – чтобы остаться с командой?

– Говорю же, – киваю, – дело не такое уж важное.

Брайс порывисто стискивает мою руку.

– Ты лучше этого мира, Конрад. Лучше. А твой дядя, – она оглядывается, проверяя, не подслушивают ли нас, – худшее, что в нем есть.

Брайс держит меня за руку крепко, ободряюще, и этот разговор по душам – он словно забрал мою боль. Пусть и не всю, но я чувствую себя уже не таким сломленным. Я должен говорить с Брайс. Мама бы этого хотела.

Мы доедаем сладости.

Вот бы эта ночь не заканчивалась. Я думаю о том, как хорошо было открыться и как приятно было, когда Брайс держала меня за руку. А еще мне вроде как понравилось это заведение. Здесь я увидел Брайс с неожиданной стороны.

– Ты не против заглянуть еще кое-куда? – спрашиваю, когда мы покидаем лавку.

– Не поздновато? – Брайс поднимает воротник куртки.

– Я не устал. Если только ты…

– Согласна, – кивает она. – Куда пойдем?

– Навестим одного старого друга.

Брайс больше не сторонится меня, держится ближе. Видимо, потому, что я слегка заслоняю ее от морозного ветра. Или… Вскоре мы снова садимся в шлюпку и взлетаем над Срединой. На этот раз я у штурвала, а Брайс сидит прямо передо мной.

Мы летим туда, где больше не светят кристаллические фонари и где под нами тянутся бесконечные лачуги низинников. Лишь у немногих везунчиков над крышей высится труба, из которой в мягкую зимнюю ночь поднимаются клубы дыма. На лету я замечаю в обледенелых переулках юркие тени. Скорее всего, это сироты – дети, чьи родители погибли на дуэлях. Впрочем, там, внизу, не только мелочь, есть и опасные взрослые. Те, кто прирежет любого за пару добрых ботинок.

Пролетаем над местом, от вида которого мне становится больно. Месяцев десять назад здесь полыхали пожары, потому что на остров обрушились горгантавны. Я чувствую, как внутри все затягивается узлом: в ту ночь я бежал по этим улочкам, спеша вернуться к матери.

– Здесь мы и познакомились, – говорит Брайс, указывая вниз. – Я за шиворот вытащила тебя из-под падающей стены.

– Да, спасибо тебе за это. Кстати, а что ты в ту ночь делала в Низине?

– Пришла накормить одну маленькую девочку хлебом, – говорит она. – Сироту.

Брайс тоже лучше этого мира. Меритократия ужасна. Невинные, те же дети, должны страдать от того, что их вообще не касается.

– Когда началась атака на остров, – говорит Брайс, – я помогала всем, кому могла, но кругом царила такая неразбериха…

– Что стало с той девочкой?

Брайс умолкает.

– Я ее так и не нашла.

Летим дальше. В небо поднимаются клочья дыма. Брайс садится так близко, что я чувствую тепло ее ног.

– Прибыли, – говорю.

Тяну на себя рычаг управления, останавливаясь прямо над небольшим деревянным домишком. Сбрасываю за борт лестницу, конец которой скрывается в снегу на обледенелой гонтовой кровле. Спрыгнув же на крышу и переглянувшись, мы с Брайс улыбаемся: дом ходит ходуном от танцев и песен.

– Здесь я жил, – говорю. – Таверна внизу сгорела во время нападения, но Макгилл все отстроил.

Брайс смеется:

– Ты жил над таверной?

– И запомнил слишком много непристойных песенок.

– Как-нибудь потом научишь им меня!

Закрепив нижний край лестницы за металлический крюк, вбитый между кирпичами трубы, мы с Брайс спускаемся по отлогому скату крыши. Подходим к скрытому снежной шапкой выступу слухового окна. Подобные окна – редкость в Низине: через них можно выйти на крышу и, если будет нужно, подняться по лестнице на борт небесного корабля. Соскребаю со стекла изморозь и, сложив руки ширмой у глаз, заглядываю внутрь. В комнате темно и тихо. Никого нет. Тогда я поднимаю створку окна и пролезаю в него. Брайс следует за мной. Мы осматриваем холодный и пыльный чердак. Его восстановили в прежнем виде, только пропорции не те: он кажется невероятно тесным. Или же я просто помню его другим.

Я чуть не задеваю головой потолок, половицы скрипят под ногами, а внизу играет музыка. Очаг новый, камни неровные, не такие, как раньше, а вот полка, на которой я когда-то держал отцовскую трость, словно не изменилась.

Некоторое время я предаюсь воспоминаниям о месте, которое теперь только выглядит как раньше. Здесь, у слабого огня в камине, мать мучила меня уроками по кристаллической инженерии и, еще до болезни, обучала своему стилю фехтования.

– Вот где ты поселился после изгнания, – шепотом произносит Брайс.

Я киваю.

– Твоя мама гордилась бы тобой. – Брайс берет меня за руку.

Ее ладонь покрыта мозолями, как и у всех охотников, но прикосновение – теплое и нежное. Наши пальцы сплетаются. Не в силах подобрать слов, я просто сжимаю руку Брайс в ответ. Мое сердце колотится все быстрее, а на щеках выступает румянец.

Брайс понравилась бы моей маме. Она чертовски крутая, умная и, когда надо, суровая. А самое главное – она не боится говорить мне о моих недостатках. Боюсь, я спугну ее, признавшись, как сильно ею восхищаюсь.

– Ты тоже лучше этого мира, Брайс.

Она поднимает на меня взгляд.

У меня надломился голос, ведь я ступил на неизведанную территорию. Понятия не имею, как Брайс отреагирует, однако не могу не сказать:

– Брайс, ты пришла в Скайленд не завоевывать, но спасать жизни, а когда твой же народ отверг этот план, переметнулась на сторону противника. Я еще никогда не встречал такого смелого человека.

Она слегка краснеет, а потом смотрит на меня таким взглядом, что мне становится неловко.

Наконец Брайс отворачивается, снова озирается. Я еще не показал ей то место, где раньше стояла мамина кровать. Теперь там хранятся эль, зерно и картошка. Мама учила, что добро вознаграждается, и была права. Ведь владелец таверны, Макгилл, пустил нас к себе. Позволял жить здесь годами.

Что ж, пришла пора вернуть ему долг.

– Идем, – говорю.

Брайс отпускает мою руку, и мы спускаемся по скрипучим ступенькам. Звуки пляски и песен становятся громче. У основания лестницы икают двое низинников. Они едва держатся на ногах.

Пройдя мимо них, мы попадаем в теплую комнату, заставленную столиками и полную смеха. Таверна Макгилла всегда была одним из самых веселых местечек Низины. Старик за стойкой наполняет кружку, и официант, прихватив ее, бежит к клиенту. Музыкант тренькает на щербатой гитаре, а пьяные низинники раскачиваются в такт.

Большинство гостей слишком заняты и не замечают нас с Брайс. Зато человек за барной стойкой видит. Раскрыв рот, он вытирает руки о тряпку и спешит обнять меня.

– Конрад! – отстранившись, Макгилл треплет меня по щеке. – Ты глянь, как окреп. Здоровый стал, что твой мэштавн! – Потом, глянув на Брайс, он луково интересуется: – А это кто?

– Это Брайс, – отвечаю. – Она мой друг.

Ее он тоже обнимает. Кинув на меня удивленный взгляд, Брайс похлопывает Макгилла по спине. И вот, оставив позади пьяных и музыку, мы удаляемся на заднюю кухню. Там на дровяной печи варится суп с картошкой и горохом. И пока Макгилл помешивает его, добавляя соли, я достаю из кармана кошель с монетами.

– Макгилл, ты принял нас с матерью и не брал денег, – говорю. – Это твое.

Обернувшись, Макгилл при виде денег роняет половник.

– Конрад, это… это… я не могу…

Кошель набит плотно. На эти деньги Макгилл мог бы уехать отсюда или нанять охранников – стеречь таверну от воров. Самое главное – он низинник, а низиннику не бросишь вызов, ведь ему падать некуда. Эти деньги будут принадлежать ему, всегда. Лишь бы он сберег их от грабителей.

– Я принц, – напоминаю. – И велю тебе взять эти деньги.

Макгилл со смехом упирает руки в бока:

– Смотрю, ты как был нахалом, так им и остался.

Я широко улыбаюсь.

– Макгилл, – говорю потом, переходя на серьезный тон, – прошу тебя, прими эти деньги. Мне нужно, чтобы ты их взял.

Посмотрев на меня и почесав седой затылок, он наконец со вздохом уступает:

– Ну ладно, парень, уговорил.

Потом он угощает нас выпивкой. Устроившись с нами за отдельным столиком, выслушивает мой рассказ о Состязании, о том, как я стал капитаном, а после – принцем, и пораженно посмеивается.

Мы с Брайс прихлебываем горячий картофельный суп. Хотя из приправ в нем одна только соль, зато он нажористый. В Низине это просто отличное блюдо.

Макгилл предлагает добавки, говорит, что может еще и мяса подать. Дорогого – для него так уж точно, – но я останавливаю его. Мне бы очень хотелось провести с ним больше времени, однако час уже поздний. И вот, обняв хозяина напоследок, мы с Брайс через чердак вылезаем на крышу, там по лестнице возвращаемся в шлюпку и улетаем.

Пока мы парим в холодном воздухе под полумесяцем, Брайс придвигается поближе ко мне. Я указываю ей на другие места в Низине – например, на бойцовую яму – и рассказываю истории. Слушая, она кладет голову мне на плечо.

Я замираю, слегка пораженный нашей близостью, ведь, когда пару часов назад Брайс открыла мне дверь своей каюты, я всерьез испугался, что она убьет меня. И это – все та же девушка, которой я с треском проиграл на дуэли.

Между мной и Брайс все очень сложно. Есть еще и дядин запрет. Но я смотрю на нее и чувствую: в нашем пропащем мире все не так уж и плохо. Вот она садится прямо, улыбается, и у меня слегка перехватывает дыхание.

Я обрушивал горы на горгантавнов, бился насмерть с лантианами, но девушку не целовал ни разу.

Приближаемся к «Неустрашимому». Как ни жаль, но эта ночь подходит к концу, а мне охота просто оставаться рядом с Брайс, забыв обо всем дурном, чтобы она и дальше сидела положив голову мне на плечо, чтобы не проходил этот сладостный трепет в груди. Однако я не смею больше задерживать ее.

С нами связываются с «Неустрашимого», и я, назвавшись, немного жалею, что нас не прогнали. Ворота ангара раскрываются, и вскоре мы уже спрыгиваем на палубу «Гладиана».

Мы одни, если не считать рабочих на отдаленных платформах. Те, кто чинит наш корабль, видимо, уже отправились спать.

Мы с Брайс немного неловко глядим друг на друга. Она открывает рот, видимо, желая что-то сказать, но медлит. Я же снова смотрю на ее губы и на этот раз мельком успеваю подумать, каково будет прижаться к ним своими губами.

Проследив за моим взглядом, Брайс краснеет.

– Ну что ж, было здорово, – говорит она.

– Да, – чешу я затылок, – весело.

Теперь уже она сама смотрит на мои губы, и я внезапно заливаюсь горячей краской. Растерянный, не знаю, что делать. Мне правда хочется поцеловать Брайс, но хочет ли того же она?

Нет, разумеется, я все придумываю. Да и хотела бы – нам нельзя. По ангару еще ходят ремонтники.

– Ну, доброй ночи.

Уже собираюсь идти, но тут Брайс ловит меня за руку. Я оборачиваюсь и вижу ее глаза. Эти прекрасные голубые глаза. Напряжение такое, что внутри все замирает, а прикосновение Брайс к моей щеке – словно удар током. Брайс привстает на цыпочках, опираясь на мои руки. Теперь ее глаза почти вровень с моими.

Я не слепой и вижу, как она хочет близости. Я и сам хочу этого, просто горю, но дядя… Когда Брайс притягивает меня за шею к себе, я чуть не падаю прямо на нее, а она с улыбкой, помогая мне восстановить равновесие, наконец прижимается губами к моим губам. Вот дьявол! Я будто целую жидкий огонь.

Я едва не задыхаюсь. Брайс льнет ко мне, тепло и нежно. Приоткрывает рот, и я – тоже. Чувствую ее дыхание. Странное и в то же время невероятное ощущение. Нерешительно и неумело поднимаю руки, но не знаю, куда их девать, за что держаться. Ладно, положу ей на плечи… Нет, неправильно. Надо на талию.

Брайс целует меня еще жарче. Теперь она вжимается в меня грудью.

Инстинкты и воспитание велят мне остановиться. Напоминают, что нас видят дядины люди, а голос отца в голове чуть ли не кричит: оттолкни ее! Возможно, стоит послушать его, но меня переполняет чистая радость.

И я обнимаю Брайс еще крепче.