– Эти сведения о симбионах, – говорит мне по коммуникатору дядя, – могут спасти Скайленд.

Я барабаню пальцами по крышке стола, а он в это время передает новости советникам. Те разошлют их по цехам, по всем пределам.

– Конрад, – произносит дядя, возвращаясь к беседе, – сколько пленников осталось у тебя на борту?

– Четверо, считая Алону.

– Ты допросил тех, что пошли на сотрудничество?

– Планирую.

У меня внутри затягивается узел при мысли о том, что сейчас он спросит, как я поступил с остальными узниками. А ведь ему врать опасно.

– Смотрю, ты избавился от балласта, – говорит дядя. – Завтра встречаемся в условленном месте. Ты и твоя команда заслужили отдых и пополнение припасов. – Сделав паузу, он добавляет: – Впрочем, Эллу я все равно заберу.

Мне бы сейчас ощутить боль, воспылать гневом, но я лишь устало вздыхаю. Говорю:

– Понял тебя.

– Славно. После небольшого отдыха, дорогой племянник, я отправлю тебя на задание, и ты добудешь нам победу в этой войне. – Я молчу, вспоминая, как раньше он уже говорил о чем-то подобном. – А пока мне нужно обсудить эти сведения о симбионах с мастерами цехов, эрцгерцогами и эрцгерцогинями.

Камешек гаснет, а я остаюсь сидеть, барабаня пальцами по коленям. После этого разговора мне не заснуть. Подумываю отправиться к Брайс, но ей нужен отдых, поэтому я просто иду на верхнюю палубу, под открытое звездное небо. Дует кусачий морозный ветер, и я застегиваю куртку, поднимаю воротник и облокачиваюсь о перила на носу корабля. Ночи в Северных пределах студеные. Я и забыл, как холодны их объятия.

Машинально потянувшись к золотому кулону Эллы, нащупываю на груди лишь пустоту. В сердце у меня так же пусто. Этот кулон был моим обещанием Элле, что мы с ней никогда не расстанемся, вместе возвысимся в этом беспощадном мире как брат и сестра. Я вернул его ей, когда мы воссоединились. Сохранила ли она сувенир?

Я с головой ныряю в омут уныния.

Мы с Эллой не должны были повторить судьбу наших отца и дяди. Не должны были бороться друг с другом за право на титул.

Закрываю глаза. Мне нужно больше времени с сестрой.

Отцовская часть меня велит ослушаться дядю, улететь подальше вместе с Эллой и заставить ее образумиться.

Но что сказала бы мать?

Мое дыхание вырывается паром, а я словно вижу ее рядом: ее белые волосы развеваются на холодном ветру и она велит мне быть выше всего этого. Не забирать Эллу против ее воли.

После смерти матери я почти забыл ее голос, но сейчас он звучит в моей голове отчетливо и ясно.

«Ты подарил Элле возможность найти лучший путь, но нельзя загонять ее на эту тропу силой. Она должна следовать собственным ветрам.

Элла не ты, Конрад. Она – это она.

Она хочет вернуться к дяде.

Отпусти ее».

Это нелегкое осознание. На глаза наворачиваются слезы, и я опускаю голову. Дядя все разрушил, отнял у меня семью. Забрал мать, сестренку. Все, что у меня было. И теперь я не могу вернуть прежнюю Эллу, как не могу вернуть отца. И мать.

Утерев слезы и вздохнув, оправляю куртку и иду к люку, чтобы спуститься в каюту и наконец поспать. Сейчас мое тело отчаянно нуждается в отдыхе, а завтра… Завтра я попрощаюсь с сестрой.

* * *

Ранним утром, когда я иду холодными коридорами третьего уровня «Гладиана», меня по коммуникатору вызывает Арика:

– Я нашла припасы в кладовой, но нужна помощь, чтобы поднять их на камбуз.

– Ты сказала «припасы»? – откликается Родерик. – Полминуты, и я с тобой.

Щелкаю по камушку:

– Опоздал, Род, я уже на полпути вниз.

– Ух-х, брань, только, смотри, все не съедай!

Перепрыгнув последние ступеньки трапа, я оказываюсь в сумраке самого нижнего уровня. Арика ждет в проходе между штабелями контейнеров, в стороне от спящих пленников.

– Чем тебе помочь? – спрашиваю, подходя к ней.

– Похоже, – говорит она, подбоченившись, – к запасным гарпунам как-то попала коробка с тортиками. Только я не могу добраться до нее, в одиночку мне эти гарпуны не сдвинуть.

Вместе мы убираем боеприпасы в сторону, и вот уже Арика с победным смехом вскидывает над головой коробку с консервированными десертами. Я тихо улыбаюсь, но больше всего доволен мой пустой желудок.

Оставив позади сумрак, идем по трапу на третий уровень. Там я сперва думаю навестить Китон в машинном отделении, но потом, взглянув на Арику, понимаю, что после событий на Венаторе мы с ней почти не общались.

– Арика, – говорю, – мне жаль, что так вышло с Декланом. Знаю, вы с ним… были близки.

Она молчит. Наверное, сейчас скажет что-нибудь осторожное. Многие на ее месте поступили бы так, а всё из-за меритократии. Люди боятся показать слабость. Боятся, что любое их слово может обернуться против них же, отрезав им путь к вершине.

Вместо этого она решает открыться.

– Я вроде влилась в команду, – тихо произносит Арика, пока мы клацаем подошвами ботинок по ступеням трапа, – но мы с Декланом все равно оставались… посторонними. У вас, – нерешительно поясняет она, – все как родные. В команде, с которой я участвовала в Состязании, дела обстояли иначе. Ты не поверишь, если скажу, что у нас творилось.

– А ты попробуй.

Она бросает на меня взгляд искоса.

– Ну, в самом начале кок отравил капитана. Спустя пару дней мы нашли кока запертым в морозильнике. Хладошар был включен на максимум, так что бедняга превратился в глыбу льда.

– Черт, – меня передергивает. – И так коком стала ты?

Арика качает головой:

– Я была квартирмейстером, хотя втайне мечтала стать коком, пусть даже в нашем цехе это низинная должность. – Помолчав, она признается: – Меня вообще должны были отобрать в цех Сельского хозяйства. Я готовилась стать одним из прославленных шеф-поваров. Как мои родители.

Мы переходим на палубу второго уровня.

– Когда мастер Коко назвала мое имя, семья перестала общаться со мной, – продолжает Арика. – Их всех отобрали в Сельское хозяйство. Братья, сестры и родители – они ведают пашнями, мясными фермами и большими ресторанами на острове Гринрай. – Она печально улыбается. – Родные даже не в курсе, что я до сих пор кухарю.

Я молчу, потому что разделяю ее боль. Мне хорошо известно, каково это – когда приходится иметь дело с непомерными ожиданиями семьи и ужасами, которые готовит подросткам меритократия.

– Связаться с ними не пыталась? – спрашиваю.

На лице Арики появляется горькое выражение.

– Им не угодишь. Пару месяцев назад я написала, что служу коком у самого принца. Думала впечатлить их. Они так и не ответили.

– Сочувствую тебе.

Она пожимает плечами.

Подходим к камбузу, и я открываю дверь. В широкие иллюминаторы видно, как восходящее солнце золотит облака. Арика проскальзывает внутрь, и я следую за ней к зоне готовки.

Решаю сменить тему:

– Значит, ты была на «Ламинане» во время Состязания?

Кивнув, Арика разрезает крышку коробки. Внутри лежат восемь банок, каждая – сантиметров десять в высоту. Арика выстраивает их на стойке, а упаковку выбрасывает.

– Мы потеряли несколько членов команды, – говорит она, – но не убили ни единого горгантавна. На борту друзей у меня не было, да и в Академии я ни с кем не сошлась. Была, правда, одна… – Арика ненадолго умолкает. – В общем, она потом стала штурманом на «Каламусе».

– «Каламус»? Они чуть не побили нас.

– Мы с ней вроде как сблизились в Академии. Правда, ее забрали на другой корабль, и наши пути-дорожки разошлись.

– Тоскуешь по ней?

Арика снова ненадолго замолкает.

– Прости, – говорю, – лезу не в свое дело.

– Нет, – возражает она, покачав головой. – Все нормально. Просто мы с ней… В общем, бывает так, что узнаёшь человека и видишь, какие вы с ним разные. Но уважать не перестаешь. Понимаешь?

– Прекрасно понимаю.

Арика улыбается.

– Итак, теперь ты наш кок, – говорю я.

– И горжусь этим. Обожаю готовить. – Она выставляет тортики на противень. – Пойми правильно, капитан, я желаю возвыситься. Но и коком хочу быть.

Я с сомнением приподнимаю бровь.

Арика смеется и отправляет тортики в печь, работающую от кристалла.

– Коки из цеха Охоты на Венаторе, главный шеф-повар. Они кормят сотни людей. Обычно это люди постарше, но есть и одаренная молодежь. Вот куда я ме́чу.

Даже не думал о таком варианте. С другой стороны, на Венаторе тысячи разных специальностей. Те же мастера-канониры, которые изобретают оружие для всего цеха, и механики, которые, работая вплотную с членами цеха Архитектуры, создают новые движки и корабли.

– Арика, но ведь, если ты получишь работу мечты, тебе придется нас покинуть.

– Такова меритократия, – говорит она. – Мы просто должны идти своим путем. Но при этом можем оставаться друзьями, верно?

– Да, – широко улыбаюсь я, – можем.

Она глазирует тортики и выставляет их под свет тепловых ламп, а я, постучав по камушку коммуникатора, вызываю команду:

– Арика приготовила десерты на завтрак.

Проходит минута, и на камбуз врываются Громила с Родериком, хватают тарелки.

– Обоим по одной порции, – строго предупреждает Арика.

Громила недоволен, а Родерик, успевший запихнуть тортик в рот, поднимает руку, будто ничего не ел.

Я смеюсь.

– Давненько я этого не слышала, – говорит Китон, входя на камбуз; в ее глазах – веселый блеск. – У тебя красивый смех, Конрад.

– Красивый? Он ржет как пьяный конь, – бурчит Громила.

Родерик прыскает.

Вскоре собираются все, кроме Брайс – она еще отдыхает, – и Эллы, которая, скорее всего, заспалась. Каждый берет себе порцию, и Арика наконец сама присаживается рядом с нами за стол.

Китон обнимает ее одной рукой:

– Апельсиновые тортики! Прямо не верится, что ты их нашла!

Облизываю вилку, наслаждаясь сладким послевкусием, и смотрю, как друзья громко смеются. Я не то чтобы сладкоежка, но вот таких мгновений мне не хватало. Хотелось бы чаще собираться с командой, чтобы каждый мог не думать ни о чем, радоваться хорошей еде и веселиться.

Я поднимаю кружку с водой, и становится тихо.

– Спасибо, Арика, – говорю, – за эту еду.

Родерик колотит кулаком по столу, бурно выражая согласие. Громила неуклюже тянет руку, видимо, желая похлопать Арику по плечу, но та не понимает, чего ему нужно, и в кои-то веки Громила краснеет не от злости.

Смущенно садится.

Мы с Родериком переглядываемся, и у нас обоих отвисает челюсть. Вот же черт! Я спешу взглядом предупредить Родерика: мол, не раскрывай рта, ты, лохматый, а не то отправлю гальюн драить.

Неожиданно на камбузе появляется Элла. Она берет тортик и тут же, не говоря ни слова, уходит. Мне словно ножом по сердцу полоснули, однако настроение вновь улучшается, когда Громила припоминает, как Родерик на губе посылал лантианам воздушные поцелуи.

Арика с Китон смеются.

«Гладиан» ничто без моей команды, без моих друзей. Их голоса наполняют корабль жизнью. И все же сейчас, когда мы собрались, мне нужно им кое-что сказать. Кое-что очень важное.

Я откашливаюсь, прочищая горло.

Все оборачиваются. Пока Брайс восстанавливается, я обязан раскрыть им тайну существования симбионов. И вот я рассказываю все, что выяснил. Комната погружается в глубокое молчание. Команда смотрит на меня потрясенно, с недоумением.

– Так ведь это значит… что нас снова могут обнаружить, – говорит Китон. – Прямо сейчас. Все наши пленники – это живые маяки.

– Мы же столько лантиан отпустили на острова с медведями, – выпучив глаза, бормочет Родерик. – Наш враг спасет их! А если король узнает? Что с нами будет?

– Это я их отпустил. Ответственность целиком моя. – Тяжело вздыхаю. – Больше о тех пленниках ни слова. Скоро мы встречаемся с королевской флотилией.

– Погоди. – Громила смотрит на меня, помаргивая. – Ты возвращаешь сестру королю? Этому гаду? Конрад, она ведь и так дурная, хуже неуда. Только-только начала меняться. Корабль спасла. Ты заберешь ее, и мы…

Слушаю его, а сам опускаю плечи, и тогда Китон хватает Громилу за руку.

– Чего? – недоумевает он.

Однако, увидев предупреждение во взгляде нашего механика, затыкается. Китон тем временем поворачивается ко мне. Она знает, что за борьба происходит у меня внутри. Знает, что это решение – только мое и никому не позволено в нем сомневаться.

Громила с ворчанием скрещивает руки на груди. Неужто проникся к моей сестре уважением?

Тут на камбуз возвращается Элла. Останавливается на пороге и смотрит на меня. Родерик, заметив ее, прочищает горло и встает.

– Ладно, команда, – говорит он, хлопнув в ладоши, – все за работу.

– Кто тебя начальником поставил? – спрашивает Громила. – Ты срединник, и я, как стратег, постарше буду.

Родерик строго смотрит на него. Тогда Громила переводит взгляд на меня, на мою сестру и снова затыкается. Все спешат запихать в рот последние крошки угощения и покидают камбуз.

Мы с Эллой остаемся одни и смотрим друг на друга.

Некоторое время я подумываю рассказать ей о симбионах и сообщить, что скоро она вернется к дяде. Однако с Эллой дело такое: от нее никогда ничего не утаишь. Думаешь, будто она спит, а она на самом деле подслушивает.

– Симбионы, значит? – произносит она.

Киваю.

– Тогда все ясно, – говорит Элла. – Поверить не могу, что Брайс тебе такое поведала, – качает она головой. – Родерик говорил, что это у тебя такой страшный дар.

– Какой именно?

– Располагать людей к себе. Твоя команда… – Она замолкает. – Эти люди все какие-то странные. Им бы думать о возвышении, но они на нем не сосредоточены, хотя имеют все шансы на успех. И ведь работу свою выполняют прекрасно. Просто они следуют за тобой.

– Подозрительно похоже на комплимент, Элла.

– А я делаю их только тогда, когда они заслужены. Ты склонил команду на свою сторону, – произносит она. – Сделал своим человеком Громилу, а ведь он – Атвуд. Лантианку завербовал. Как это у тебя получается?

– Они живые люди, Элла. Не инструменты. И я их друг.

– Как мы можем быть им друзьями, если они хотят того же, чего и мы?

– Ты правда полагаешь, будто Родерик желает стать королем?

Закрыв рот, сестренка медленно подходит к столу и вонзает вилку в свой тортик. Я сдерживаю улыбку, догадавшись, что свою порцию она хотела съесть вместе со мной.

– В мире всем хватит места, – говорю. – Не каждый стремится стать высочайшим из высших.

– А ты стремишься?

– Я хочу лишь уберечь тех, кто мне дорог.

Она принимается за тортик. Я же, наслаждаясь последними кусочками своего, припоминаю, как мы еще детьми, чумазые от шоколада, хихикая, прятались с украденным печеньем в кухонных шкафах поместья.

Эти тортики – не изысканные угощения, они приторны и набиты консервантами, чтобы дольше хранились. Да и глазурь кисловата. Однако мы с Эллой съедаем все до крошки.

Наконец она отодвигает тарелку.

– Элла, я должен тебе кое-что сказать.

– Вот как?

– Да. Мне… жаль, что я не поверил тебе сразу.

Помолчав, она качает головой:

– Слишком часто извиняешься, брат.

Я хмурюсь. Элла – чистый Урвин. Ей неведомо то, что было передано мне. Это у нее отняли, и теперь она даже не вполне сознает, чего лишилась.

– Тебе еще многое предстоит усвоить в искусстве фехтования, – говорю. – Не больно-то зазнавайся только потому, что уложила десяток лантиан. – Ухмыляюсь. – Попробуй победить полсотни, вот тогда я буду впечатлен.

Она усмехается, но потом серьезно произносит:

– Дядя научит.

– Да уж, научит.

Нас снова окутывает тишина.

Элла опускает руку, стискивает материнскую трость. Потом поднимает на меня неуверенный взгляд:

– Конрад.

– Гм?

– Расскажи больше о маме.

От удивления я даже приоткрываю рот. Растерявшись поначалу, собираюсь с мыслями и выдавливаю:

– Она была сильной и, казалось, могла повелевать ветрами. – Видимо, воспоминания о годах, прожитых с матерью, вызывают во мне слишком сильные чувства. Всего словами не передать, и от этого мой голос дрожит и надламывается. – И она учила, что истинная сила не в подавлении других, а в том, чтобы возвышаться верным способом. Те, кто ведет за собой людей, должны быть сильны и показывать лучший путь.

Элла подается вперед, ловя каждое мое слово.

– Она умела фехтовать?

– Еще бы!

– Расскажи.

– Однажды она победила отца. На площади Урвинов.

– Правда? – Взгляд Эллы вспыхивает. – Отец был великим фехтовальщиком.

– Как и мама. – Откидываюсь на спинку лавки и прикрываю глаза, вызывая в памяти тот момент. – Отец был лучшим фехтовальщиком в Северных пределах. Двигался просто невероятно быстро. А с каким напором он дрался!.. Зато мама знала о его слабых местах. Нас тогда на площади было трое. Мне выпала роль арбитра.

– А я где была?

– Грязь, поди, развозила по коридорам.

– Ну да, я же была мелким грызуном.

– Им и осталась.

– Нет, я выросла.

– Элла, – удивленно произношу я, – да ты никак пошутила?

Она тихонько улыбается.

Я посмеиваюсь:

– Неплохо. – Затем снова мысленно переношусь в прошлое, в тот день, когда сошлись в поединке мать и отец. – Это была схватка до двух побед. Одно касание – одно очко. Первое заработал отец. Он ринулся на маму, вращая тростью. А ты его знаешь, ему дела не было до того, что перед ним – супруга, мать его детей. Дрался он беспощадно. Сразу перешел в нападение и метко ткнул в живот. – Сделав небольшую паузу, продолжаю: – Однако мама читала отца как открытую книгу и видела, что во втором раунде он попытается закончить бой быстро. В понимании отца, это было милосердие. Поначалу поединок выглядел как забава, игра, но, получив первый удар, мать стянула волосы на затылке. Жестом пригласила отца нападать. Атаковал он стремительно, предельно сосредоточенный. Вот только не ожидал, что мама сделает пируэт. Она все предвидела, раскрутилась и хлестнула отца по спине.

Элла округляет глаза, а я со смехом вспоминаю, как выглядел отец в тот момент. И собственное недоумение. Я ведь тысячи раз терпел неудачи, пытаясь достать его, подтверждением чему служили скрытые под одеждой синяки.

– Мама не ликовала и не радовалась. Только приняла боевую позицию и снова жестом пригласила отца к нападению. Может быть, в тот день дул какой-нибудь особенный ветер, наполнявший ее особенной силой, но по ее взгляду перед началом третьего раунда я понял: она уже победила. Отец пошел в наступление, как всегда, яростно. Я всем нутром чувствовал мощь, с которой скрещивались их трости. Родители грациозно кружили, словно исполняя танец. Это был бой до первого удара: кто первым достал, тот победил. – Сделав еще паузу, говорю: – В такие мгновения я видел, как они обожают друг друга. Отец фехтовал беспощадно, Элла, но при этом маму он любил. Пламенно, страстно. Он был плодом меритократии – и когда вытаскивал меня посреди ночи драться, то не из ненависти и не потому, что упивался видом моих слез. Он лишь хотел подготовить меня к реалиям этого мира. Так он показывал свою любовь ко мне.

Я умолкаю, погрузившись в воспоминания об отце.

– Как завершилась дуэль? – тихо спрашивает Элла.

Прочистив горло, я смаргиваю подступившие было слезы.

– Казалось, отец завладел инициативой, совершая выпад за выпадом, но мама ловко уклонялась. А потом внезапно перешла в нападение.

Элла изумленно открывает рот.

– Отец сам не поверил. И оступился. Мама всегда была за милосердие, но тогда в глазах ее читался триумф. Не дав отцу откатиться в сторону, она взвыла диким зверем и в прыжке ударила его прямо в грудь.

Пораженная, Элла молча смотрит на меня. Пытается, видимо, вообразить сцену. Ошеломительный момент, когда отец потерпел поражение.

– Как он потом поступил? Уверена, ушел, рассердившись, как маленький ребенок.

Я качаю головой:

– Он ее поздравил. И поцеловал.

– Что?

– Отец любил маму, Элла. После боя он взял ее за руку и вместе они пошли прочь. Двинулись под сенью цветущих деревьев к зеленому лабиринту. Смеясь и прижимаясь друг к другу.

– А дальше?

– Элла, когда родители вот так смотрели друг на друга, ходить за ними не следовало.

Она таращится на меня, одновременно понимая и не понимая, о чем речь.

Затем резко встает и, поблагодарив за историю, направляется к двери. На мгновение останавливается у порога, но… она же Урвин, до мозга костей. Поэтому на сей раз выходит, даже не обернувшись.

* * *

Северные небеса суровы, и мое дыхание вырывается изо рта паром. Китон, закончив с настройками двигателя, поднимается на палубу. Она надела очки, обмотала лицо шарфом и накинула сразу несколько курток, сделавшись под всеми этими слоями одежды почти такой же коренастой, как Родерик.

– Глянь на себя, гриб-дождевик! – смеется Громила. Сам он даже куртку не надел – напротив, закатал рукава формы. – В такую погоду только купальник носить.

Над палубой проносится очередной порыв ледяного ветра, и Китон вздрагивает.

– Похоже, зря я вызвалась добровольцем и встала у руля.

– Эх ты, лотчер! – еще громче смеется Громила.

Китон энергично показывает ему средние пальцы на обеих руках, а потом надевает рулевые кольца. Стоит нам тронуться, и я спускаюсь под палубу. Надо проведать Брайс. Пройдя по коридору, останавливаюсь возле двери ее каюты.

Подняв руку, замираю, успокаиваю дыхание и, наконец, стучусь.

– Кто там? – хрипло спрашивает Брайс.

– Конрад.

– Входи, – после паузы разрешает она.

Войдя, с изумлением застаю ее на койке. Она лежит, свернувшись клубком. По бледному лицу стекает пот.

– Брайс? – зову, кинувшись к ней.

Она дрожит, подтянув одеяло к подбородку. Подбегаю к шкафу и достаю из него с верхней полки запасное одеяло, заворачиваю в него Брайс.

– Брайс, ты вся горишь.

– Я… я пыталась его вырезать.

– Что вырезать?

Она поворачивается ко мне затылком, показывая кровоточащую рану.

– Брайс! – похолодев, вскрикиваю я.

– Не… не вышло закончить. Помоги мне.

– Что? Нет. Ни за что!

– Конрад. – Она впивается в меня взглядом. – Я больше никому не могу этого доверить. Пожалуйста.

– Я же ни черта не смыслю в хирургии. – Мне больно видеть ее такой. Понизив голос, говорю: – Не хочу поранить тебя. Может, Арика…

– Нет. Ты.

У меня по рукам пробегают мурашки. Глядя на Брайс, съежившуюся, слабую и поразительно непохожую на ту сильную девушку, которую я всегда знал, вспоминаю ночи, когда мать кашляла, кутаясь в протертые одеяла. Когда ее рвало мне на грудь черной слизью.

– Конрад… прошу тебя.

Горло сжимается, но я все же киваю:

– Ладно, Брайс. Хорошо.

Она издает облегченный вздох, и я беру ее на руки вместе с одеялами. Легкая, она утыкается носом мне в грудь.

По темному коридору несу Брайс в сторону лазарета.

– Твое с-сердце, – произносит она, стуча зубами. – Так колотится.

– Я же напуган.

– Т-ты ничего не боишься.

Нет, сейчас я напуган сильнее, чем когда спрыгнул за борт корабля, чтобы сразиться с горгантавном пятого класса. Почти так же напуган, как в ту ночь, когда чудовища напали на Холмстэд и моя мама погибла. Брайс я знаю не так хорошо, как хотелось бы, но от мысли, что я больше не увижу ее, не услышу ее голос, что ее не будет рядом, кровь стынет в жилах.

Входим в лазарет, и я кладу ее на койку.

– Надо было держать тебя здесь, – говорю.

– Мне нужно окно, – возражает она, – чтобы с-смотреть на небо. И еще я думала поработать над портретом брата. Хотела видеть его лицо.

– Может, дать тебе лекарство? – предлагаю.

– Они почти закончились. К тому же мы об… обрываем связь симбиона. Я должна быть в сознании, начеку.

– Так ты… все будешь чувствовать?

– Да, – говорит Брайс, схватив меня за руку.

Я беру скальпель. По спине волнами пробегают мурашки. Стуча зубами, Брайс велит сделать надрез у основания шеи, где уже начала ковырять сама. Она не смогла достать симбион, только повредила его.

– Он не умрет, – говорит Брайс. – Мы просто отсечем хвост, через который он транслирует сигнал. Без хвоста симбион не обнаружить.

– Симбиону будет больно?

– Он не чувствует боли. – Помолчав, она добавляет: – Зато я – да.

– Брайс… я правда сомневаюсь, что…

Она снова порывисто стискивает мою руку.

Я стараюсь выровнять дыхание, чтобы успокоиться. Говорю себе: я должен помочь Брайс, даже если это значит причинить ей невыносимую боль. И вот я, тяжело сглотнув, подношу скальпель к основанию ее шеи. Осторожно пронзаю плоть.

Черт, ее так и колотит. Она судорожно хватается за прутья в изголовье койки. У меня все плывет перед глазами. Брайс шипит от боли, но меня не останавливает. Забывая дышать, ввожу скальпель глубже, пока он не упирается во что-то твердое.

– Это оно, – дрожа, говорит Брайс. Ее кожа покрыта испариной. – Режь поперек, живее.

Резко вдохнув, задерживаю дыхание. Меня уже тошнит, но я крепче сжимаю скальпель в руке, стискиваю зубы и делаю быстрое режущее движение.

От крика Брайс у меня закладывает уши. Она кричит и кричит, пока наконец не теряет сознание.

В голове туман, но я, борясь с дурнотой, беру щипцы, запускаю их в разрез и достаю оттуда миниатюрный хвост длиной в полсантиметра. Конусовидную стальную деталь, покрытую кровью. Бросив хвост симбиона на поднос, накладываю Брайс повязку и переворачиваю ее на спину.

Она слабо дышит и что-то бормочет, постанывая. Волосы липнут к ее влажному лбу.

Я беру Брайс за руку. Сижу рядом с ней минут десять. Двадцать. Проверяю, дышит ли она.

Очнувшись наконец, Брайс чуть слышно выдавливает:

– У тебя получилось.