На следующее утро Брайс приходит в себя.

Она сидит на койке и ложечкой ест жидкий бульон, приготовленный Арикой. Видимо, пища идет Брайс на пользу, потому что в ее синих глазах виден прежний огонь.

Я сижу возле койки на стуле, положив руку рядом с ладонью Брайс. Мы одни, и мне хочется о многом сказать. О многом спросить.

– Где пленники? – спрашивает Брайс, отправив рот очередную ложечку золотистого бульона.

– Что, даже не обнимешь?

– Ты Урвин. Вы не обнимаетесь.

– Сделаю исключение.

Хмыкнув, Брайс опускает миску на поднос и серьезным тоном повторяет:

– Где пленники, Конрад?

Откинувшись на спинку, рассказываю, как сегодня чуть раньше мы отыскали несколько одиночных островов, кишащих свирепыми медведями. Потом предложили пленникам выбор: либо выдать секреты и остаться с нами, либо по трапу сойти на остров. Остаться решили всего трое.

– Ты отпустил их?! – выронив ложку, спрашивает Брайс.

Слегка ощетинившись, я говорю:

– Они же не управляют медведями, Брайс.

– Естественно, медведями они не управляют, Конрад. Лантиане чувствуют друг друга. Так мы объединяемся, пробравшись наверх.

– Знаю. Но эти острова далеко, ни один корабль к ним не подойдет. К тому же я… я не хотел никого убивать.

– Что?!

Узнав о распоряжениях дяди, Брайс замолкает, а дослушав меня, кривится от омерзения.

– Ты лучше своего дяди, – говорит она, – но всех этих лантиан рано или поздно отыщут. Это вопрос времени. Некоторые умрут от голода или в схватке с медведем, однако большинство справятся. Ты просто взял и освободил их.

Я с сожалением выдыхаю. О чем я только думал! Надо было, наверное, подержать пленников на борту еще пару часов, пока не очнется Брайс, но они уже пытались сбежать, нападали на членов команды. Наши самодельные камеры их почти не сдерживали.

Брайс подается вперед, сцепив ладони. Ее все еще покачивает, да и припухлости от синяков не сошли, однако в глазах читается непоколебимая сила.

– Ты хороший человек, Конрад, – говорит Брайс, взглянув на меня. – В небе, окруженный бессердечными людьми, ты поднялся над остальными и доказал, что не все здесь, наверху, крачье дерьмо. – Она выдыхает. – Это моя вина.

– Я запрещаю тебе винить себя.

– Будь я полностью честна с тобой, ты бы ни за что не отпустил тех людей.

Некоторое время мы сидим молча. Брайс верно говорит, но почему она прежде утаивала от меня столь важные сведения, особенно когда на кону безопасность экипажа? С другой стороны, что бы я сделал? Вернулся к дяде на корабле, полном пленников, и врал бы, пока меня не раскроют? Получилось бы, что я не усвоил урок, полученный на острове с провлоном: либо я врага, либо он меня.

– Конрад.

Подняв голову, я смотрю в полное решимости лицо Брайс.

– Мне надо кое-что тебе рассказать, – ссутулившись, говорит она.

На секунду я даже дышать перестаю. Весь мир словно бы застыл в нетерпении. Я столько ждал и вот наконец услышу нечто поистине важное, нечто, что Брайс скрывала ото всех.

Она теребит краешек одеяла.

– Этот секрет каждый пойманный лантианин хранит до самой смерти. Даже когда ему отрезают руки, даже когда вот-вот вышвырнут за борт, – тихо, дрожащим голосом произносит она. – Если же эту тайну нарушить, наши близкие будут обречены на смерть. – У нее на глазах выступают слезы. – Однако у меня семьи нет, – заканчивает Брайс.

У меня во рту становится сухо. Я беру Брайс за руку, давая понять, что я с ней, поддержу.

– Ты хотел знать, как нас нашел тортон. – Немного отодвинувшись назад, она наклоняет вперед голову и оттягивает воротник. – Смотри.

Прищурившись, я вижу у основания шеи тонкий розовый шрам. Такой маленький и незаметный, что, если бы Брайс сама не указала на него, я бы так ничего и не увидел.

Выпрямившись, она смотрит на меня.

– Ты должен понимать, почему я раскрываю этот секрет. Лантиане продолжат убивать, Конрад. Ваша столица была только началом. Гигатавн будет приходить снова и снова. Мой народ верит, будто Скайленд покорится, если обрушить еще остров-другой. На это вся надежда, потому что они знают: в затяжной войне им не победить. – Помолчав, она продолжает: – Однако твой народ не сдастся. Вы же продукт меритократии, беспощадного стремления возвыситься. В вашем обществе проигрыш означает изгнание. Родной дядя сослал тебя в Низину, требуя доказать, что ты достоин имени рода. Лишь когда ты подтвердил свою силу, тебя приняли обратно. Громила и тот лишился семьи, проиграв на дуэли. Скайленд никогда не покорится.

Я не спорю.

– Этого-то моим людям и не понять, – признает Брайс. – Мы не слабее вас, просто не такие эгоисты. Работаем вместе на общее благо, пусть наши лидеры порой нечисты на руку. Мы подчиняемся Совету, доверяем его решениям, даже когда из-за них кто-то умирает от голода. Мы делаем то, что хорошо для большинства. – Она выдыхает. – Эта метка у меня на шее… такая есть у каждого лазутчика, присланного наверх. Она от симбиона.

– Симбиона?

– Жизнь нашего общества построена вокруг биомеханических созданий. Горгантавны, кальмавны, блобоны, пишоны, провлоны… Их часть есть в нас самих.

– У тебя внутри что-то живет? – пораженно взираю на Брайс.

– Это не совсем живое существо. Оно – часть меня. В Нижнем мире наивысшая честь – когда тебе дают симбион. Это как статус отобранного в вашем мире. Кто попало для внедрения устройства не годится.

Я молча пытаюсь осмыслить услышанное, потом спрашиваю:

– Значит, ты чувствуешь тех, у кого есть такое же?

– Да, и я сразу поняла, кто такой адмирал Гёрнер.

– Ты же говорила, что дело в акценте.

– Говор у него и правда остался. Но не думаешь же ты, что я рассказала бы про симбион, сидя в клетке? – фыркает Брайс. – Да еще когда твой дядя все слышал. Меня бы сразу отправили на опыты. Вырезали бы имплантат, пока я жива.

Я ошеломленно открываю и закрываю рот.

– А он… что он делает?

– Такое надо видеть. Можно?

Я неуверенно закусываю губу, но потом все же киваю.

– Не бойся. – Коснувшись затылка, Брайс говорит: – Насколько мне известно, здесь, наверху, ты первый, кто это испытает. – Она берет меня за руку. – Я буду рядом, с тобой.

– О чем ты го… ай, Брайс! Что э…

* * *

Глаза у меня лезут на лоб, потому что я больше не в палате лазарета. Черт, это даже не «Гладиан». Я в каком-то темном горном тоннеле с необработанными стенками.

«Все не по-настоящему, Конрад. Это нечто вроде воспоминания, только глубже».

Я в панике принимаюсь озираться:

– Брайс?

Ее голос доносится откуда-то издалека. Он как будто звучит только у меня в голове: «Это мой опыт».

Потрясенно моргая, смотрю себе на руки. То есть это уже не мои руки. Они маленькие и грязные. Ногти обломаны, совсем как у меня, когда я был низинником, только серые, выдают сильное недоедание.

– Брайс, что ты со мной сделала?

«Ты у меня в сознании. Переживаешь то же, что когда-то пережила я, – шепчет Брайс. – Видишь все моими глазами».

Пустой желудок внезапно пронзает острая боль. Это голод, который я тоже испытывал, когда обретался в Низине, – такой, что заставляет отчаянно копаться в помоях. Когда ешь тухлые продукты и глубоко, натужно дышишь, лишь бы не вырвало заплесневелым хлебом.

Я отправляюсь вглубь каменистого перехода, оглядываясь по сторонам. Хотя на самом деле иду даже не я, ведь это все в голове Брайс, в ее сознании. Ступая босыми ногами по каменному крошеву, пытаюсь разглядеть хоть что-то в скудном свете.

«В Нижнем мире, – рассказывает Брайс, – люди живут в подземных колониях, называемых зонами. Как и в Скайленде, у нас есть свои богатые и бедные, и, как и у вас, есть те, кто извратил изначальные замыслы общества».

Я всматриваюсь в окружающие меня холодные камни. Нет, на самом деле я не здесь, а на борту «Гладиана». Это тело – не мое, как и ощущения. У меня в голове не должно звучать чужих мыслей.

«Конрад, сейчас ты переживешь то, что случилось со мной больше пяти лет назад».

Я продолжаю блуждать в тоннелях. В сердце – страх, глаза щиплет. Или это страх самой Брайс? Как бы там ни было, мной он тоже владеет. Я перепуган до смерти, хотя даже не знаю отчего. Меня очень тревожит какой-то звук, непонятное щелканье в темноте. Инстинкт подсказывает, что дальше во мрак тоннеля идти нельзя.

Похоже, вместе с опытом мне передаются и знания Брайс.

«На мой одиннадцатый день рождения отец сказал, что отведет меня за подарком».

Внезапно я переношусь в другое место. Это дом, вырезанный прямо в скале. Я стою посреди комнаты с очагом в середине. Бездымное пламя наполняет помещение жизнью. От него во все стороны расходятся тоннели, ведущие в другие, соседние комнаты.

Мне просто откуда-то все это известно.

Я растираю маленькие бледные ручонки, держа их над пламенем, и в этот момент рядом опускается на колени морщинистый мужчина с жесткими светлыми волосами. Это отец Брайс – Фарлан. Он с улыбкой гладит меня по щеке.

Нас окружает ветхая мебель, а в кастрюльке у огня варится жиденький суп. В углу стоит, прислонившись к стене, юноша. Смотрит на нас с кислым видом. Его имя Дэймон.

Знакомое лицо. Его Брайс лепила из глины у себя в каюте на «Гладиане». Это он. Ее брат.

Дэймон уходит по одному из тоннелей в недра дома. Я провожаю его взглядом, но тут отец кладет руку мне на плечо, и все тревоги, связанные с Дэймоном, словно бы испаряются. Папа – защитник, опора. Он тот, кто поддерживал мою семью, вернее семью Брайс, после того, как их мама заболела легочной гнилью. У него пронзительные голубые глаза, как у Брайс, и волевой подбородок.

«Отец сказал, что мы пойдем в тихие тоннели за моим подарком на день рождения, – сказав это, Брайс делает паузу. – По опасным переходам».

– Дэймон тоже пойдет? – с надеждой в голосе спрашиваю я.

Отец качает головой:

– Только мы с тобой.

– Я хочу взять Дэймона.

– Ему надо работать.

– Вечно он работает.

– Нам ведь нужны деньги на еду.

Я сперва хмурюсь, а потом смеюсь, когда отец поднимает меня на руки, словно я все еще малютка-дочурка. Я не сопротивляюсь, потому что отчасти хочу быть его малюткой. Как тогда, когда дела еще шли хорошо, когда мы жили в Седьмой зоне, а мама была с нами. Когда мы обходились без талонов на питание. Еще до того, как Совет постановил, что все должны принести жертву ради какого-то оружия, которому, по словам инженеров, требуется пища. Совет заверял, будто стоит применить это оружие против врагов за кислотными облаками – и мы вознесемся.

И тогда у всех будет пища, которой нам так не хватает.

Я хочу снова быть папиной малюткой, как тогда, когда мы еще не жили в Двадцатой зоне. Не соседствовали с неуправляемыми. При мысли об этих чешуйчатых монстрах, населяющих темные расселины, я слегка вздрагиваю.

«Неуправляемые – это неудачные творения инженеров, – шепчет Брайс. – Как мы ни старались, избавиться от них не удалось. Тоннели опечатывают, но твари все равно пробираются в зоны, к людям. Бедняки живут в тех зонах, что ближе к неуправляемым, вдали от состоятельных граждан колоний. Благодаря беднякам монстры сыты и вряд ли станут копать глубже. Богачи остаются в безопасности, тогда как бедные всегда должны озираться, или их утащат во тьму. Это жертва, говорят нам, во имя великого блага. Ради общего дела. Те, кто живет в первых десяти зонах, – самые умные, сильные. Они вносят самый весомый вклад. Удел бедных – обеспечивать безопасность сильных. А еще они работают в опаснейших переходах».

Отец берет меня за руку и выводит за ржавую дверь. Мы в тоннелях, которые я называю нашим районом. Здесь тихо. Люмилоны образуют на сводах живой рисунок. Эти безвредные насекомые испускают синее свечение. Сейчас они, мигая, разбегаются кто куда. Они похожи на звезды, и я представляю, что над головой у меня небосвод. Настоящий.

В отдалении сидят на каменном полу торговцы, разложившие на циновках товары.

– Фарлан, – приветствует отца один из них. – У меня тут новое шахтерское оборудование из Второй зоны.

– Из Второй? – переспрашивает отец. – Откуда бы ему тут взяться? Сломанное, поди?

Человек с улыбкой кивает на дальний конец тоннеля:

– Контрабанда. Дешево отдам. Очень дешево.

– Для меня все равно дорого, – бросает отец и ведет меня дальше.

– С ним ты опередишь других по добыче, Фарлан, – кричит нам вслед торговец. – Сможешь вывезти семью из Глубин.

На мгновение отец останавливается, однако потом продолжает идти. Обычно он торгашей игнорирует: слишком часто ему продавали всякий хлам.

Мы выходим на Центральную площадь Двадцатой зоны. Над ней возвышается дом мэра, единственная деревянная постройка в округе. Часовая башня шпилем почти достает до свода пещеры. Здесь расположены лучшие лавки – вроде обычные норы в скале, но у них есть витрины, в которых выставлена сверкающая бижутерия. Почти все побрякушки – из тех зон, что находятся вблизи Первой, где расположен Центр совета.

С потолка свисает огромный стеклянный шар, заполненный люмилонами. Я щурюсь на него, будто бы это настоящее солнце – в погожий денек после дождя, когда кислотные тучи в небе не такие густые.

Мясник, коренастая женщина по имени Самерсет, разделывает тесаком куски белого мяса. Его сняли со зверей, созданных инженерами. Покорных созданий. Им нужно совсем мало пищи, но нас они обеспечивают пропитанием, пусть даже их мясо жесткое и безвкусное. Прочие зоны могут позволить себе что-нибудь получше. Когда мы жили в Седьмой, то ели настоящую курицу, не произведенную на фабрике. Ее мясо было такое нежное, вкусное, сочное, что от воспоминаний о нем я чуть не плачу.

Минуем учебные тоннели, в которых я изучала историю – например, как мы сражались с Орлиной империей еще до того, как она вознеслась, бросив нас на земле. Тогда инженеры послали вдогонку свои создания. Скайленд в ответ создал защитный барьер из кислотных облаков. Предполагалось, что он должен быть непроницаемым. Однако мы нашли способ проходить через него, хоть это и трудно.

Кто-нибудь нет-нет да предложит идею борьбы с облаками, ведь всем охота выйти на поверхность, без страха смотреть на солнце и звезды. Многие советники заполучили свои места, заявляя, будто бы им известен способ, как избавиться от кислотной завесы.

Лжецы.

Отец проводит меня мимо людей в грязной одежде, которые столпились у водяного насоса. Дальше мы проходим тоннель за тоннелем. Постепенно оставляем позади приглушенный гомон площади. От долгой прогулки начинают болеть ноги. Вокруг становится темнее. По стенам и потолку снует все меньше люмилонов.

– Куда мы идем, папа?

– В Глубины.

– Глубины? Туда ведь запрещено ходить.

Отец молчит, а когда мы приближаемся к огромным воротам, сердце у меня начинает быстро колотиться. Отец подходит к ним слева, набирает на панели какой-то код и прикладывает шахтерскую карту. Ворота приоткрываются. За ними – темный тоннель, точно раскрытый рот, ведущий в утробу смерти и разложения. За ворота не суются даже люмилоны.

– Ты оставил мой подарок в Глубинах? – спрашиваю. – Зачем?

– Пришлось тайком пронести его из Четвертой, – сдержанно отвечает отец и тащит меня к воротам. – Не хотел, чтобы его кто-нибудь нашел.

Прикрепленные сверху ярко-желтые знаки предупреждают о жутких зверях. Неуправляемых. В школе учили никогда не заходить за желтые знаки.

– Папа?

Он молчит, даже не смотрит на меня. Так крепко держит за руку, что она начинает неметь. Проходим в ворота.

– Папа, мне больно.

Он не останавливается. Тянет за собой дальше. У меня на глазах выступают слезы. Я ничего не понимаю. Мы идем еще несколько минут, миновав даже запечатанный тоннель, из которого что-то вырвалось, оставив след из разбитых каменных глыб.

Внезапно за нами возникает тень. Раздается стрекотание, и у меня по коже пробегают мурашки. Стрекотание – это не к добру, лучше держаться от него подальше.

«Я была младшим ребенком, – говорит Брайс. – Отцу приходилось кормить много ртов, а в шахтерской компании работы становилось все меньше. Теперь-то я понимаю, зачем он так поступил. Хотя его это не оправдывает».

Отец останавливается в гуще тьмы – я почти не вижу его, – потом наклоняется и обнимает меня так крепко, что чуть не ломает ребра. Словно в последний раз.

– Жди тут, – говорит он.

– Папа, мне страшно.

– Я вернусь. Схожу за подарком. Идти вместе слишком опасно.

– Папа, это же…

– Брайс, – строгим голосом обрывает отец. – Жди тут.

Он уходит, а я увязываюсь следом, несмотря на его наказ… и тут он срывается на бег. Ничего не сказав. Бежит так быстро, что я падаю и обдираю коленки.

– ПАПА! – со слезами на глазах зову я.

Он меня бросил. Во чреве Глубин.

Обхватив колени руками, я плачу. Отец все не возвращается, и тогда я, утерев нос, встаю. Начинаю идти – не зная куда, не разбирая дороги. Наощупь вдоль стены тоннеля. Надо выйти к люмилонам, к воротам и уже оттуда вернуться в Двадцатую зону, а там и до дома рукой подать. Я докажу отцу, что заслуживаю жизни. Буду меньше есть, стану чистить ботинки. Брошу школу и отправлюсь в забой вместе с ним.

Я на все готова.

Запинаясь, вхожу в другой тоннель, в конце которого теплится еле различимый свет. Один-единственный люмилон. В груди расцветает надежда, и ноги идут все быстрее. Должно быть, ворота недалеко.

Что-то стрекочет.

Замерев, медленно оборачиваюсь.

Я вся покрываюсь мурашками, когда неожиданно из мрака показывается читлеон – выползает из-за сломанной печати обвалившегося тоннеля. Это бледное создание с длинным телом, шестью парами ног, сверкающими жвалами и десятком красных глаз.

По телу пробегает ледяная волна ужаса.

Развернув в мою сторону свою узкую голову, тварь издает жуткий визг, похожий на поросячий. Принимается жадно пощелкивать жвалами.

Я бегу. Мчусь так быстро, что першит в пересохшем горле. Даже не замечаю, что стерла босые ноги в кровь о каменный пол тоннеля. Я все равно бегу… а потом врезаюсь во что-то теплое и с криком падаю на пол.

Мне зажимают рот, закрывают глаза и тащат во тьму. Я извиваюсь и лягаюсь.

Меня припирают к стене. О нет, сейчас сожрут. Отец бросил меня в тоннеле, чтобы меня съели заживо, потому что мне положено умереть во имя всеобщего блага. Ради близких. Я мелочь. Слабейшая.

Нет. Я не умру. Буду драться, царапаться.

– Это я, Дэймон, – внезапно шепотом произносят мне на ухо.

Я чуть не падаю от облегчения. Старший брат бережно держит меня, защищает. Хочется плакать. Нет, нельзя: читлеон еще здесь. Щелкает по камню длинными острыми ногами и шевелит антеннами, ищет нас.

«Пока мы прятались, – говорит Брайс, – Дэймон сказал, что как только выберемся, то вместе сбежим из Двадцатой. Проберемся в Восемнадцатую или Девятнадцатую. Он обещал позаботиться о нас обоих. Он был хорошим шахтером. Сильным. На мгновение я испытала надежду, что его мечта исполнится, ведь читлеон прополз мимо. Но потом, – дрогнувшим голосом продолжает Брайс, – мы снова услышали стрекотание».

Мы бежим к свету. Дэймон впереди. Ему семнадцать, и он сильный парень с длинными ногами.

Читлеон нагоняет. Быстро шуршит по камню. Обернувшись, кричу, а он снова издает свой отвратительный визг. Щелкает жвалами, чуть не хватая за пятки. Дэймон тянет меня за собой, но я уже не могу. Просто не могу. Я не такая сильная, как он.

Тогда во взгляде Дэймона проскальзывает что-то непонятное, и через миг брат вешает мне на шею цепочку со своим шахтерским ключом. Потом срывает с пояса кайло и разворачивается к читлеону. С криком кидается на это создание.

– Дэймон, – говорю я, резко останавливаясь. – Нет!

– Беги, Брайс.

Я подбираю камень, чтобы драться рядом с ним. Читлеон, подобно кошмарной сколопендре, встает на дыбы и атакует моего брата.

Дэймон наотмашь бьет кайлом по заржавленным металлическим конечностям.

– Я задержу его. Брайс, иди. Все хорошо… – Он снова взмахивает кайлом, но тут тварь подсекает ему ноги. Глазом моргнуть не успеваю, как Дэймон заходится воплем. Тварь потрошит его, разрывает на части острыми, как мечи, лапками.

Я плачу. Швыряю в нее камни.

– Беги! – захлебываясь кровью, кричит Дэймон. – Брайс, БЕГИ!

Я не могу бросить брата, но его крики становятся тише, удары замедляются, и постепенно инстинкт берет свое. Ноги сами несут меня к выходу, а мой гибнущий брат остается позади.

Читлеон тащит Дэймона во тьму, и до меня долетает эхо затихающего голоса:

– Не останавливайся! Не останавливайся, Брайс.

Глаза застилают слезы, но я все равно бегу. Бегу, пока снова не нахожу люмилонов, пока не достигаю запертых ворот. Лихорадочно чиркаю по замку карточкой, и вот я уже покидаю Глубины, возвращаюсь на Центральную площадь Двадцатой зоны. Люди спешат по своим будничным делам, даже не зная о том, чему я стала свидетелем. Какой-то старик оборачивается и замечает слезы на моем грязном лице. Подходит – видимо, хочет помочь, – но я убегаю от него, как убегала от читлеона.

Я плачу, из носа течет, а во рту стоит соленый вкус слез. Прохожу мимо дома. Мимо всего, что я знаю. Просто иду, ступая окровавленными ногами и обхватив себя за талию. Живот скрутило от чувства вины, печали и гнева. Невольно зову свою маму, как будто она оживет и отыщет меня. Уложит рядом с собой, позволив свернуться калачиком под теплым одеялом. Я носом уткнусь ей в шею так, словно я все еще малютка-дочурка, которую она целовала на ночь.

Вот только нет ее больше. И Дэймона тоже. Нет у меня никакой семьи.

Я лишилась всего.

* * *

Меня вдруг дергают за руку. Только это уже не рука Брайс, а моя собственная. Резко возвращаюсь в лазарет на борту «Гладиана». Брайс смотрит на меня красными от слез глазами и сильно дрожит.

Я крепко обнимаю ее. У меня нет слов, я никак не могу ее утешить, но она наконец отстраняется и смотрит на меня.

– Ты должен рассказать дяде, – говорит Брайс. – Так Скайленд может где угодно распознать любого лазутчика. У засланных на шее отметка, шрам от симбиона. Эти сведения изменят ход войны. И повлекут… смерть тысяч лантиан. – Она обхватывает руками колени. – Только лантиане не остановятся. Они отчаянны. Слишком много таких, как я, кого бросили в тоннелях. И они не отступят, потому что думают, будто убийство скайлендцев, даже невинных, послужит всеобщему благу.

– Ты… ты что…

– Иди, – перебивает она. – Доложи ему.

Я хочу взять ее за руку, но она с силой толкает меня в грудь. Тогда я сознаю, насколько для нее все ужасно. Отец, собственный народ ее бросили, брат погиб, и она больше никогда не увидит остальных родственников.

Однако теперь, когда война набирает обороты, грозя унести еще больше жизней невинных, Брайс предпочла раскрыть один из самых больших секретов Нижнего мира. Выбрала то, что, как она надеется, остановит эту войну. И похоже… она решила довериться мне.

Душа болит за нее. Заглянув еще раз в глаза Брайс, я отворачиваюсь и быстро ухожу в капитанскую каюту, чтобы передать судьбоносные сведения тому, кого больше всех ненавижу.

Впрочем, вернувшись к себе, взяв в руку особый коммуникатор, я думаю не о том, как это поможет Скайленду или как это поможет нам победить.

Я думаю о Брайс, о той маленькой девочке, которой она когда-то была.

И тут понимаю, что по щекам у меня бегут слезы.