Было бы здорово, чтобы сон был честным концом дня — и только. Но у врача сон — не конец дня, а продолжение, да еще в искаженном, изуродованном виде. Маргарите Вильгельмовне снились какие-то дома с забитыми стеклами, лай собаки, дети лежали на кроватях прямо в лесу, а между ними маячили какие-то тени без лиц. И стоял лязг, мерный, ненормальный, точно какой-то изношенный механизм тащился по кирпичам, норовя вывалить на них металлические механические кишки. Кто-то сказал: «Вопрос решается» — незнакомый голос, не Знаменского, а густой, басовитый, жуткий.

Стало страшно, руки-ноги заледенели, а ведь ночь теплая, душная. Шор зашарила вслепую, пытаясь скинуть давно сдвинутое одеяло. Постучали в дверь, Старуха Лия позвала:

— Рита, ахтунг.

Она вскочила, принялась одеваться:

— Что?

— Ненормальность. Взрослый в тяжелом состоянии.

— С клещом?

— Не знаю. Но говорят, ходили по лесу.

С одной стороны, облегчение — взрослый же, не ребенок. Завершив туалет, Маргарита поспешила на выход, и в глазах стояла тьма египетская — и от резких движений, и от недосыпа. А еще почему-то было мерзкое предчувствие огромной беды.

Лия на ходу докладывала:

— «Летчик-испытатель», Нестерова, три.

Ну вот. Какой противный, медный вкус во рту, такой густой, аж голос сел:

— Дом Тихоновых?

— Да. Новые хозяева, въехали неделю назад.

— Фамилия, возраст?

— Гулой, летчик, сорок пять лет. Температура сорок с хреном, помутнение сознания.

— И по грибы ходили?

— Жена говорит: ходили.

— Хорошо, — сказала Маргарита Вильгельмовна, — посмотрю.

— Я с тобой, — вызвалась Лия.

Туман стлался густой, как вата. Погрузились в полуторку скорой. Она, дребезжа всем, что еще не отвалилось, промчалась по молочной слоистости, и полудохлые фары выхватывали препятствия лишь тогда, когда они уже были под носом.

Весь поселок темный, лишь неуместно ярко блистало бывшее кузнецовское поместье. Там вновь строительство за забором: времянки-прожектора развешаны, как гирлянды на деревьях, оживленный галдеж. Переговаривалось, переругивалось множество людей, урчали какие-то механизмы, стоял деловитый стук, скрежет.

На Нестерова, три, было тихо. Калитка отворена, но в ней имела место не привычная вздорная Мурочкина фигурка, а эдакая кутафья[4] — невысокая, кругленькая, славная молодая женщина, глаза-плошки на лбу, полны страха и слез.

— Гулая, жена, — представилась она, зачем-то поправляя пышные волосы. — Наконец-то. Скорее, пожалуйста! Горит весь, а у него сердце, миокард. Опасаюсь…

Старуха Лия одобрила:

— Правильно делаете. Вместе не так страшно.

Тихоновых унесло невесть куда, вместе с ними — и все их вещи. Остались лишь огромный тяжелый обеденный стол и кожаный черный диван. Именно на нем больной и лежал, прикрытый клетчатым пледом. Шор спросила:

— Почему тут?

Гулая пояснила, жалко улыбаясь:

— Так приказал. Чтобы не в спальне, чтобы меня не заразить.

— Надя, кто? — спросил лежавший на диване. Голос надтреснутый, обессиленного человека, но командный.

Гулой, Александр Александрович, в сорока девяти воздушных боях лично сбил сорок самолетов плюс шесть в группе, летчик-ас, инженер, преподавал в ВВИА им. Жуковского.

Герой. Тень героя. Лицо — кость, обтянутая кожей, багрово-сизое, все лоснится от липкого пота, дыхание — с трудом, с хрипами. Весь окоченел, прямой, как бревно, лишь руки поверх одеяла скрючены сучьями, пальцы собрали в горсть плед. Маргарита Вильгельмовна, прощупывая пульс, обратила внимание на свежие, хоть и чуть застывшие порезы на предплечье:

— Что это у вас?

Жена ответила за него:

— Соседу помогал, оградку между участками поправить. Проволока спружинила — и вот.

«Плохо, плохо все. Очень высокая температура, веки прикрыты, глазные яблоки — это не глаза уже — стеклянные, зрачок на свет почти не реагирует». На белых губах пена, но они сухие, как бумага, и шелест слетел с них. Жена склонилась:

— Да, Саша?

Властный полутруп приказал:

— Отойди. — Но эта директива была последней внятной, далее он забормотал чуть слышно. Маргарита разобрала: — Черная, черная… дышать трудно.

В голове прошло большими плакатными буквами: «Этот все. Не жилец». И уже не привычный недуг, а нечто молниеносное подкосило его.

Шор машинально осмотрела, проверила подмышки, пошарила на затылке — следов укусов нет. Есть еще пах, но лезть туда времени нет. Гулой скоро умрет. По-человечески сказала бы: не трогайте, пусть уж дома. Но она распорядилась:

— В машину. В центральный госпиталь, здесь не откачаем.

Жена ахнула, прикрыв рот.

— Есть, — отозвалась Лия, велела: — Все в сторонку, не мешайте.

Маргарита пыталась еще что-то приказать, Лия оборвала:

— Довезем, не беспокойтесь.

Не надо ей ничего объяснять, Старуха орудовала спокойно, хладнокровно. Она не оставит. В два счета погрузились, машина умчалась. Стало тихо и спокойно — все, сбросили с себя ответственность, полегчало.

Маргарита протянула хозяйке дачи пузырек с валериановыми каплями:

— Возьмите.

— Спасибо, это излишне.

— Нет, не излишне. Выпейте, ложитесь и по возможности постарайтесь уснуть. Вам нужны силы. Очень много сил.

Та кивнула и, опустив плечи, потихоньку пошла в дом. Маргарита осталась. И вдруг поняла, что совершенно не хочет идти одна по темени. Ни по дороге от станции, ни напрямую, через лес… ну его к бесу, этот лес, полный нечисти. Оттягивая момент, когда все-таки придется отправиться, Шор закурила. «Сейчас, сигарета закончится — и тогда пойду».

Повезло: из калитки кузнецовской дачи появилась целая компания. Первым выскользнул Канунников, сконфуженный, как вороватый кот. Вторым вывалился Рубцов с видом человека, понятия не имеющего о том, что у него на плече бунт провода, а в руках — ящик инструментов. Далее — капитан Сорокин, заканчивая что-то выговаривать кому-то за забором.

До Шор донеслось:

— …для производства строительных работ предназначено светлое время суток. — Сорокин присмотрелся, кивнул: — Маргарита Вильгельмовна, вы закончили?

— Да.

— Вам домой?

— Домой.

Выглянул из-за забора тот, кому выговаривали, — это был Знаменский, неформального вида, в старых галифе, растянутом свитере. Он поздоровался, поинтересовался:

— Как Сан Саныч? Надо же, угораздило его. И ведь предупреждал: не шарьтесь вы по лесам.

Маргарита спросила резче, чем следовало бы:

— Кто предупреждал, вы?

— Я.

— Вы что ж, общались?

Он пожал квадратными, широкими, как вешалка, плечами:

— Конечно. По-соседски, он и с оградой помогал.

— Заборчик убирали? — зло спросила Шор.

Знаменский удивился, но объяснил:

— Секция забора отошла от времени, натягивали сетку.

— И кто ему порезы обработал? Может, тоже вы?

— Ну я, чего ж нет, дело нехитрое…

Сорокин встал между ними, точно предотвращая драку, и это движение как-то отрезвило главврача. Шор развязнее, чем следовало бы, взяла капитана под руку:

— Николай Николаевич, прово́дите?

Оба ловили намеки на лету. Знаменский вежливо попрощался и ушел, Сорокин пообещал:

— Провожу с удовольствием, только вот. Момент.

Он отвел в сторону парней и что-то им вполголоса сказал такое, после чего скукожились оба. Что именно — слышно не было, только последнее:

— …иначе не поздоровится.

Рубцов тотчас вздыбился:

— Кому?

— Эйхе, — пояснил капитан. — А теперь идите с миром.

Их ветром сдуло. Сорокин вернулся к Маргарите:

— Представьте, все мало этим двум, еще и тут подрядились шабашить. Стройка денно и нощно, а соседи жалуются. — Он предложил руку: — Так я к вашим услугам.