Можно было пойти по твердой, асфальтовой дороге, но они почему-то отправились напрямик через лесополосу. Огни «Летчика-испытателя» растаяли за спиной, фонари жилых кварталов были еще далеко. Липкая какая, осязаемая темнота. Вроде недалеко до утра, а темень — хоть глаз выколи. Николай Николаевич зажег фонарь — хороший, мощный, и все-таки его было мало, жалок был лучик света.

Маргарита Вильгельмовна подала голос:

— А тут жутко. Не обращала внимания.

— Просто устали, — успокоил капитан. — Что, так плохи дела?

— Нет, что вы. Дела швах.

Капитан откашлялся:

— Снова освобождается тихоновская дача?

Маргарита возмутилась:

— Вы считаете, это смешно?!

Николай Николаевич сказал, точно в сторону:

— Устала адски.

Шор тотчас сникла:

— Нет, Николай Николаевич, я не устала. Я струсила.

— Вы? Быть не может.

— Может. И так сверху одни окрики, а еще и летальный исход… — Она замешкалась, но решительно закончила: — Вы, как никто, должны меня понимать.

Сорокин лаконично подтвердил:

— Еще как. Не выкарабкается Гулой?

— Нет. — Маргарита Вильгельмовна, плюнув на приличия — все свои, и темно вокруг, — закурила прямо на ходу.

Капитан подождал, не последуют ли пояснения, не дождался, спросил сам:

— Что происходит у нас?

— Ничего нового.

— Прекратите. Я не слепой.

— Хорошо. Расскажу, только не расстреливайте сразу. Знаменский заявил, что решается вопрос об объединении участков.

— Вот как. То есть до того, как заболел Гулой?

— Да. И он не заболел.

— Что вы имеете в виду?

— Никакой энцефалит не дает такой картины. Судороги, кома — это не то. Похоже на… да, на отравление. Понимаете?

Сорокин солгал:

— Не совсем.

— Как еще пояснить? Разве что факты: появляется Знаменский, привозит Серебровского…

— Который вам не по душе.

— Мне много кто не по душе. Но Знаменский поднимает вопрос о санатории, я возражаю: мал участок — он говорит, что вопрос решается, — и почти тотчас освобождается смежный участок.

— Но может быть…

— Не может. Он умрет тотчас, как приедет в госпиталь. Или в пути. И между прочим, куда делась Тихонова?

— Она вернулась на службу.

— Как — на службу? У нее контузия, астения и вообще…

— А вот собралась.

— Добровольно?

— Простите, я…

— Все, тупик. — Маргарита Вильгельмовна замолчала.

Капитан Сорокин чуть погодя снова заговорил:

— Ну, допустим, единственное лицо, которому нужна дача Тихоновой и Гулых, — это Знаменский. Но цель?

— Я не знаю! Но факты таковы: разговор о санатории завел Знаменский — и вот, земля под него есть, как по заказу.

Николай Николаевич вздохнул:

— Все складно. Но выбивать себе дачу, потом вторую — и чтобы отдать все детям? К чему пользу наносить направо и налево?

Шор абсолютно по-пацански отщелкнула окурок в сырую траву:

— Между прочим, кто он такой? Чего именно подполковник?

— МГБ.

— Как? Что он делает в системе здравоохранения?!

— Не знаю. Не нервничайте. Догадки и прозрения — это дело увлекательное, но вы мне нужны живой, здоровой, в своем уме.

— Это было грубо.

— Простите. Но давайте помыслим вместе: больнице была нужна помощь, переболевшим — санаторий — все получилось. Стоит ли переживать?

Маргарита устала, обмякла, махнула на все рукой. Сорокин с исключительной бережностью проводил до подъезда, распахнул перед нею дверь, впустил. И еще какое-то время проследил за ней взглядом, точно опасаясь, что она куда-то денется. Главврач, растолкав усталую дежурную, задала несколько вопросов, красноречиво покосилась на стеклянную дверь — Николаич понял, развернулся и сделал вид, что уходит.

Шор подошла, чтобы сказать колкость в том смысле, что раз не о чем переживать, так и ступайте себе, и взялась за ручку. Сорокин уцепился за нее же, потянул с другой стороны, шепнул в образовавшуюся щель:

— Звоните в любое время. — И лишь после этого отпустил ручку и ушел.

Потом главврач поднялась по лестнице, как бы со стороны услышала стук своих каблуков — в точности копыта полудохлой коровы стучат. Какая гробовая тишь. Дежурная по этажу бдительно спала на посту. Коридор, на выскобленном полу пятна света — свет, потом чернильная тьма, снова свет, снова темень.

В одной из таких теней, на деревянной скамейке, сидел Серебровский — прямо, спина в струну, халат стоял колом, как гипсовый. Лицо застывшее, как маска, глаза распахнутые, неподвижные, стеклянные. Маргарита потрясла его за плечо, в испуге прощупала пульс, невольно вздохнула — и не смогла позвать по фамилии.

— Паша.

Он вздрогнул, лицо и глаза ожили, глянули осмысленно. Шор провела холодной ладонью по его ледяному, в испарине, лбу:

— Тихо, тсс-с-с.

Серебровский все тер лицо, точно возвращая ему прежний вид, приговаривал:

— Все, все, я тут. Привезли его, да? Я нужен?

— Кого?

— Гулого.

Маргарита ужаснулась, ледяной ком провалился в желудок, но внешне спокойно она спросила:

— А кто это, Паша?

— Как же… ох, — он осторожно, точно стеклянные, разогнул свои суставы, — простите. Видимо, что-то приснилось.

— Надо спать. И в нормальном положении. Иди к себе.

Он пошел по коридору, с каждым шагом все увереннее. Маргарита Вильгельмовна подождала, пока он скроется.

Было неспокойно. Было большое желание посидеть тут, на страже, у палат ребят. Желание-то было, сил — нет. Она тоже ушла спать, и на удивление, удалось позаниматься этим до утра. А при свете ни следа необъяснимой жути не осталось.