Паша вздохнул. Он и не поднимая головы понял, кто это:

— Гладкова, уймись.

Оля, осторожно приоткрыв дверь, пообещала:

— Сядете — уймусь.

— Сяду я, сяду, — утешил он, морщась. Здравый смысл нудил: «Да стреляй уже», а палец не шел — и все тут.

— Не так, как тебе угодно, но сяду.

— А как сядете?

— Не твое дело, — заметил Паша. — Но, вероятно, замзавом закрытой лаборатории тайного НИИ.

Оля усомнилась:

— Такого упыря до смерти кормить — кому это надо?

— Ну а как иначе? То, что знаю я, ни в одной книге нет. Все тут, — Паша стукнул себя по лбу, — а остальное уже в печке.

— Уверены?

Как-то не так она это сказала. Что-то заставило Серебровского все-таки глянуть в ее сторону — и то, что он увидел, дало по темени, как дубина в войлоке.

Дрянь эта, Гладкова, стояла, выкатив черные шары, трясясь, как лист, белая, в руках — папка, такая же, как многие уже сожженные. Но тут Ольга вынула из нее лист и зачитала:

— …«резко снизил кардиотоксичность высокоочищенного…», «добавка микродоз… без потери сознания создает состояние “заключенности”, «временная, обратимая связь с белками плазмы», «распад через 40–90 минут»…

Серебровский задохнулся, побелел:

— Откуда?!

Он подскочил к столу, где лежали папки, обреченные на аутодафе, распотрошил… так и есть: сверху уложены для виду его записи, а так набито все старыми бумажками — какие-то докладные, акты, протоколы, «слушали-постановили». От бешеной, невероятной ненависти заломило затылок, он сделал шаг, протягивая трясущуюся руку:

— Отдай. Немедленно.

Та покачала головой:

— Не-а. — И спрятала папку за спину.

— А так? — Серебровский навел дуло «ТТ» на лежащего Кольку, было видно, как палец его, до синевы белый, медленно усиливает давление на спусковой крючок.

Но Ольга, хоть и куснула губу, вздернула подбородок:

— Да пожалуйста. Мы разбежались.

— Что?! — переспросил он.

«Разбежались» — что это, не понял сразу. Слово было настолько детским! «Быть не может. Опять. Снова зло в юбке собирается разрушить все труды. Этого нельзя, нельзя допустить…»

Искаженное лицо Паши дрогнуло, снова приобрело мягкое выражение, углы губ приподнялись, голос зазвучал, как всегда, ласково-успокаивающе:

— Разбежались? Так это же совсем другое дело, — он поднялся, привычным жестом сдернул, разорвав, перчатку, — слов нет как великолепно. Значит, у меня есть надежда? Я был бы счастлив…

Ольга отступила:

— Не трогайте.

— Я и не думал, — солгал он и вдруг бросился внезапно, молниеносно. Но Ольга была настороже, отпрыгнула козой, бросилась к выходу.

«А она дура», — мелькнула мысль, и так ясно: он быстрее, руки длинные, ворота заперты. Некуда ей деваться.

Но случилось непонятное: только оба сбежали с крыльца — погас свет по всему лагерю. И Гладкова метнулась со светлой дорожки, канула в густую, сырую темень.

— У-у-у-у, — протянул Паша, невольно улыбаясь.

А что, зрелищно!

Он чуть замешкался на краю дорожки, смиряя дыхание. Что слух, что зрение у него — преотличные. Паша неслышно двинулся на звуки — вот мелкий камушек попал под мягкую подошву тапочки. Ага, больно. То ли еще будет. Вот приглушенный стук — это в темноте налетела на корень. А они такие, да — не видны днем, выползают ночью.

Он не торопился, шел наверняка.

— Оля-я-я-я, — тихо позвал он, — ну хватит. Забор кругом. Некуда деваться, и все спят. Оля, все спят, никто ничего не слышит. Отдай бумажки, пообещай молчать — и все будет исключительно хорошо! Оля. Хочешь — сожжем вместе?

Притаилась. Слушает. Что за глупенькая курица. Нет, мышь. Мышь в аквариуме — бегает туда-сюда вдоль стенки, небось взмокла вся от страха, оглохла от стука сердчишки в ушах.

Паша следовал на звук, запах, колебание воздуха — то, что безошибочно указывает на того, кто боится рядом, в темноте. Она отводила его в сторону забора, от спальных корпусов, видимо, думала побегать вокруг бани или второго дачного дома.

Паша ускорился — и вдруг услышал сзади чьи-то шаги. А ведь он давно сошел с дорожки, и ступал, как кот, мягко, бесшумно. Однако каждый его шаг повторял кто-то сзади. И звук был до боли знакомый, костяшкой о костяшку, и он отдавался внутри черепа. Паша нетерпеливо отмахнулся, замер, прислушиваясь — ага. Девчонка вот, теплится за углом бани, и можно шугануть ее с другой стороны, чтобы выгнать прямо на себя…

Но он сделал шаг — и стук повторился, еще — и вновь костяной щелчок. Вдруг он понял, что это не звук, а ощущение — того, что темнота уплотнилась, сгустилась, обрела волю и контуры. Дыхание застряло в горле, он просипел:

— Кто… тут?

В ответ — тишина, не пустая, а внимающая. По хребту прошла ледяная волна — не страха, а, еще хуже, узнавания. Древнее, доречевое еще узнавание Того, Кто Считает Шаги.

«Нет, — подумал он, ощущая, как будто тают кости, обмякают колени, — не надо. Это… астения. Слуховые галлюцинации на фоне… это… длительная психотравмирующая… я помню, помню! Я доктор. Не надо».

А доктор-то помер, и давно. Остался мальчишка, который мчится по ночному коридору от кого-то, а тот не отстает со своим глупым счетом — и, когда дойдет до ста, ничего не станет.

И все-таки Серебровский шел, теперь уже едва волоча ноги, но не отставая, как подстреленный, парализованный волк ползет прочь от охотников — и нервы у Оли сдали. Она, отлепившись от стены бани, бросилась бежать наугад — то есть куда угодно, лишь бы подальше от него. И он помчался за ней. Стало хуже, счет ускорился, щелкал, как в секундомере. И все-таки он уже был рядом — вот она, руками подать.

«Девяносто девять», — щелкнуло в голове, и он, не решаясь шагнуть, прыгнул, ухватил ее, сбил на землю. Она отбивалась свирепо, молча, лупила острыми кулаками — но все это игрушки, и уже пальцы жадно хапнули горло, начали сдавливать…

Вспыхнул свет. Ослепительно, режуще-хирургически вспыхнули прожектора.

Паша встал с земли, одернул халат, провел ладонями по лицу, стирая звероватую маску, полез было в карман за платком, но со стороны света приказали:

— Нет-нет, Серебровский. Руки вверх, пожалуйста.

Вышел, загораживая собой контровый свет, одноглазый этот, как его… Сорокин, держа пистолет так, будто ему это неприятно и неудобно, но положено.

Потом старик позвал:

— Сергеевна, детка, где ты?

И вот сгустилась пустота за спиной. Знакомая фигура. Вечно пьяная, полунемая, неопрятная, но такая старательная, умелая техничка, только в руках не метла, не швабра, а еще один пистолет. Дуло смотрит в район желудка. Она протянула руку, помогла Гладковой подняться, та, вскочив, тотчас помчалась обратно к главному корпусу. И когда девчонка отдалилась, «уборщица» негромко спросила:

— Предпочитаете того, при попытке к бегству? Могу устроить.

Паша вежливо отказался:

— Благодарю, это излишне.

— Как угодно.

Глаза привыкли, Паша теперь видел всю кодлу: за Сорокиным торчала дурная Приходько, заливаясь крокодильими слезами, вокруг нее обвился, как змей вокруг чаши, некий белобрысый недоумок, который собачился с покойным Тархом. И стояла Шор — вроде со всеми, но сама по себе в своем бездонном, ужасающем коконе самого горя. И чуть слышно — пожалуй, только для него — прозвучало то ли тоскливое, то ли брезгливое:

— Что ж ты с собой сотворил, Паша, Паша…