Колька рассудил здраво: стреляют за воротами — значит, перевязываться будут в медпункте. Поэтому он двинулся туда, к кузнецовской даче. Все так и получилось: таясь в тени, он видел, как ковыляет по дорожке Знаменский, держась за плечо, слышал, как отъезжала машина.

Колька порадовался, что Глеб получит-таки на орехи — раз шеф тут, то он не помешает, — и тут пришлось отпрыгивать в еще более темную темень. Со стороны баньки послышался звон стекла, мелкая фигурка, отчаянно извиваясь, протискивалась в крошечное окно, годное разве для кошки, шлепнулась, поднялась и промчалась к главному корпусу. Когда она неслась мимо, шмыгая, утираясь и всхлипывая, Колька без труда установил: дура Светка. Но осуждению предавался недолго: она как вбежала, так тотчас и вылетела, скатилась с крыльца, заметалась, как мышь, туда-сюда, глаза на лбу, большой рот квадратом, вместо крика неслось из него икание.

Колька, протянув руку, сцапал девчонку, подтащил к себе, на всякий случай зажав этот рот, готовый разораться.

— Тихо-тихо. Света, это я, не бойся, тсс-с-с…

Она сначала вырывалась, потом опомнилась:

— Коль… ик! … ка! Там этот… с пистолетом! Кровь!..

— Так и пускай, — убедительно заявил Колька, — кровь в медпункте — это ничего.

— Д-да?

— Само собой. Я тут, значит, все хорошо. А ты знаешь что, беги-ка за околицу и звони-ка ноль два. Поняла?

Та закивала, он потребовал:

— Словами скажи.

— Аг… ик! Поняла — за околицу и ноль два. — И помчалась на проходную.

Колька колебался. Пистолет — это ж совершенно ни к чему, в особенности в руках непонятно каких людей. Но все-таки Пожарский двинулся к крыльцу, попутно соображая, что делать.

Заглянуть в окно — нет, туда глазенапы не запустишь, замазано там. Осталось только одно: рискнуть. То есть вползти по крыльцу вверх, пробраться, стараясь не скрипеть, к медпункту, ну и глянуть через дверь. Так себе план, но ничего другого на ум не приходит.

Он поднялся по крыльцу — все спокойно. Вообще тут как повымерли все — за воротами стрельба, тут вопли, а все дрыхнут как убитые.

Колька миновал веранду, осторожно открыл дверь, вошел в дом — ни скрипа, ни треска. Прошел по дощатому полу — ни звука (нет, правда, на совесть строил Максимыч, монолит, а не пол!). Осторожно прошел в предбанник медпункта, прислушался — ни звука. Дверь туда чуть приоткрыта, но внутри тоже молчок.

«Кто ж тут с кровью да пистолетами?» — Колька пытался рассмотреть что-то в щелку, шириной в три пальца, когда изнутри позвали, как на профосмотр:

— Кто там у нас следующий.

Пожарский и зашел. И, признаться, не сразу понял, что это за добрый доктор за столом. Сидел, что-то записывая, и будто понятия не имел, что вот у него под рукой лежит пистолет, да еще фигура валяется на кушетке, с кровавым бинтом на плече, неподвижно, но в сознании. Вон как буркалами вращает.

Обычный паренек сидит за столом, с первого взгляда кажется, что ненамного старше самого Кольки. Светлоглазый, светлолицый, смотрел себе — и только когда улыбнулся, точно контуженный, Пожарский узнал врача — того, с электрички, которого ругал странными словами старик с трубкой.

«Что за ерунда тут творится?» — пока парень осматривался и соображал, что к чему, врач напомнил:

— Что хотели-то, молодой человек?

Колька осторожно отозвался:

— Да так.

Тут и врач озадачился, присмотрелся, в раздумье постучал о зубы перьевой ручкой:

— Мы с вами встречались?

— Да так.

Тот два раза щелкнул пальцами, первый раз промахнувшись.

— Вспомнил! В электричке вы курили. А потом на пути со станции, когда несчастный старик…

— Ага, с которым вы тогда что-то не поделили, — подтвердил Колька.

— Что вы, вовсе не тогда. Это было гораздо раньше. Ну да неважно.

Колька следил за его руками, почему-то была полная уверенность, что он обязательно цапнет оружие. Ясное дело, никто ему этого не позволит. Врач, однако, даже не смотрел на пистолет, а занялся хозяйством. Присев у печи, открыл заслонку и пожаловался:

— Что ж такое? Никак не раскочегарится, все тухнет и тухнет. Не успели прочистить дымоход впопыхах. — Присевший у печки доктор глянул через плечо, попросил: — Не затруднит зажигалочку мне подать? Да-да, вот там, где-то у умывальника, спасибо.

Колька взял зажигалку — красивую, темно-вишневую, похожую формой на резец, но детальки прям филигранные: вихревое колесико как спинка жука, а по боку корпуса шла чешуйчатая полоска — змеиная кожа.

Странный врач, не глядя, протянул руку, которая порядочно тряслась:

— Фурычит?

Колька машинально щелкнул колесиком, но раздался не привычный треск кремня, а короткое, сухое «щ-щ-щ», выпрыгнула какая-то заноза, воткнулась в палец, не больно, но глубоко, аж кровь выступила.

— Ай, черт. — Колька, сунув палец в рот, подал зажигалку.

— Работает? Славно, — порадовался тот, — люблю, когда все идет по плану.

— А что идет по плану? — вежливо спросил Колька. — Или секрет?

Врач взял со стола очередную папку, развязал, бегло глянул, сунул в печь. Потом вторую, третью. Вытирая руки, беспечно отмахнулся:

— Да сущие пустяки. Хотя насчет вас — рассказать могу.

Он разогнулся, какой-то высокий, под потолок, и скалился уже, не улыбался — ну и зубы у него, клыки глазные торчат, как у змея. И колыхался перед глазами, точно свиваясь кольцами.

«Черт, голова…» — она кружилась каруселью, мысли расплескивались, никак не сосредоточиться. В горле у Кольки стало сухо, как песка нажрался, перед глазами то тьма кромешная, то ослепительный свет. В ушах нарастал гул, пугающе громкий, вот он будет все громче, громче, а потом голова лопнет.

И все равно был слышен ровный голос:

— Хорошо, что вы сами пришли. Хорошо, что напомнили о себе. Признаться, я забыл о такой важной мелочи. Вы ведь единственный, кто может навести на меня в том дельце со стариком… редкий паразит был, строго между нами. Лицемер и моралист. Ну да вам неинтересно. Вы отдохните, готовьтесь: минуты через две наступит забытье, и придется вам пожертвовать собой ради науки.

— Это… как? — проскрипел Колька.

— Вы не бойтесь, нетрудно.

Колька, пытаясь поймать падающую голову, неловко повернулся вокруг своей оси и осел на пол. Мозги остались ясными, зрение тоже, ничего не двоилось в глазах, соображал Колька, как и раньше, но не мог пошевелить и пальцем.

…Серебровский, пристроив в печку еще папку, прислушался: тихо. И в лагере, и за его пределами. Действенное снотворное.

Но к делу. Лягаши, должно быть, уже на подходе.

«Скажем, раненый товарищ Знаменский, находясь на нервах и прочее, стреляет в… между прочим, что этот пионер тут забыл? Не мое дело, допустим, влез ночью в лагерь подтибрить или за срамом каким. Похоже на правду? Нет? Что ж делать».

Паша натянул перчатки, оценил ситуацию чистым, посторонним взглядом. Места маловато, но развернуться можно. Он потащил с кушетки подполковника, тяжелого, как дохлый дог: «Этого усадить за столом, спина прямая — можно вот свернуть валик из его же свитера. Так, вы у нас вроде правша? Значит, тэтэшник должен быть в правой руке, кисть на колене, палец — на спусковом крючке…»

Теперь жертва. Паренек сильный, логично, если он, натолкнувшись на выстрел, обрушится с размаху, как бревно. Паша подтащил Кольку к порогу и подумал:

«Так, как стреляем… пожалуй, что в висок, и тогда голову развернем набок. Со стороны двери. Ворвался, получил пулю».

Лютый застывший взгляд Знаменского жег спину, Паша резиновыми пальцами сдвинул ему брови, опустил углы губ:

— Во, теперь красавец, Олег Янович. И глазки вверх, герои в пол не зырят, — он наподдал ему под подбородок, — смотреть прямо! Что, не нравится дергаться на нитках? Так и мне не нравилось, привыкай терпеть.

Застывшие губы растянулись в неимоверном, нечеловеческом усилии, даже слышно было, как ворочается в сухом рту одеревеневший язык.

— На Лубянке наговоришься. Что? — Паша сделал вид, что прислушивается. — Ага, надейся. Я незаменим, Яныч. Один ты из-за своего выродка сколько наворотил, а таких много… тэ-экс.

Паша взял пистолет, прикинул еще раз траекторию, опустился на колени рядом с лежащим Колькой, ухватив за волосы, поднял голову… Поколебался. Не так-то просто было нажать на спусковой крючок.

Тихо-тихо сказали из-за двери:

— Что же вы творите, Пал Ионыч?