Сгорающую от стыда, красную и сопливую, Светку отправили в спальный корпус. Яшка, как самый опытный из присутствующих по детской части, вызвался помочь и увязался следом.

— Пойдемте в медпункт? — предложил Серебровский, снова радушный хозяин. — Или угодно в мезонин, телефон там?

— Вызвали уж, без вас, — успокоил Сорокин, — пойдемте. Только руки дайте, на всякий случай.

Паша без слов возражения протянул руки, Николай Николаевич на одно запястье накинул наручник, другая рука плясала так, что в первый раз промахнулся, пришлось придержать.

Они шли к главному корпусу, и Шор, впервые открыв рот, заметила:

— Как тихо у них тут. Крики, беготня — а детки спят без задних ног.

Паша только улыбнулся, ответила Введенская:

— Сметана — лучшее снотворное.

Серебровский вздрогнул, повернул голову, присматриваясь. Потом пробормотал вполголоса:

— Где глаза мои были? — И только.

Как только зашли в главный корпус — из медпункта вылетела Гладкова, оскаленная, белая-пребелая, первым делом залепила оплеуху Серебровскому. От внезапности он вышел из благостного анабиоза, из глотки вырвались слюна, вой и хрип:

— Сука ты липкая, тварь, парша, морда рваная, кишки через глотку выдеру, — прорычал он, после чего ринулся вперед, но капитан крикнул:

— Прекратить, оба! Гладкова, на место.

Ольга, раздувая ноздри, повиновалась, вернулась к Кольке — тот сидел столбом, прижатый спиной к стене, и даже уже издавал невнятные звуки. Знаменский же безо всякого почтения сброшен на пол, только из милости Оля запихала ему под голову сверток из какого-то тряпья. Сорокин толкнул Серебровского за стол:

— Сидеть.

Тот, поклокотав глоткой, привел лицо в порядок, глянул на ходики, не стесняясь, сплюнул на пол:

— Через четверть часа придут в себя, оба.

Маргарита Вильгельмовна бегло осмотрела Пожарского, опустившись на колени, еще менее внимательно осмотрела подполковника, негромко произнесла:

— Бревна в полном сознании.

Помолчали. Серебровский, откашлявшись, подал голос:

— Будем просто ждать или что-то интересует?

— Жаждешь похвал, — констатировала главврач. — Клещи — твоя работа?

— Я не знал, что они выбрали ваш район.

— Другие районы не жалко? — уточнил Сорокин.

— В других было бы безопаснее.

Товарищ главврач произнесла долгое, многоступенчатое, скверно звучащее слово. Серебровский, побледнев, заметил:

— Это к делу не относится. Еще есть вопросы?

Шор, подойдя к окну, отворила форточку, достала портсигар, похлопала по карманам, потянулась к зажигалке, лежащей на столе. Колька замычал, дико пуча глаза. Шор потрясла вещицу, поднесла к папиросе, зажатой в зубах…

Серебровский вскочил, уронив стул — тотчас с двух сторон клацнули курки. Паша поднял скованные руки, улыбнулся по-старому:

— Тихо-тихо. Маргарита Вильгельмовна, поставьте на место.

— Что, кремешка жалко? — холодно осведомилась главврач.

Николай Николаевич, не снимая задержанного с мушки, протянул руку:

— Дайте.

Она, передернув плечами, послушалась. Ольга отыскала у Кольки спички, протянула.

— Спасибо. — Маргарита Вильгельмовна, прикурив, окуталась крепким дымом, разогнала его взмахом руки.

Сорокин, осмотрев зажигалку, завернул ее в платок. Серебровский доброжелательно подсказал:

— На сейфе жестянка есть, лучше туда.

Капитан, сказав «спасибо», уложил вещь в подсказанную коробку:

— Ваше?

— Подарок генерал-лейтенанта Кусами, — поведал Серебровский, — очень удобно, можно залить что угодно.

Маргарита, поежившись, спросила:

— И что же там было залито для Гулого?

На полу завозились. Серебровский, усмехнувшись, напомнил:

— Гулой не курил. Олег Янович подтвердит. Правда, Олег Янович?

Послышались невнятные звуки, похожие на бульканье или рвоту.

— Манцев курил, — сказал Сорокин.

Серебровский прищурился:

— А вы и это знаете. Ну что ж. Если не вдаваться в формулы, то яд несколько отсроченного действия.

Сорокин отрывисто бросил:

— Тархов.

Паша признал:

— Моя вина, но не только. — И, улыбнувшись, кивнул в сторону Оли, — Гладкова может пояснить, если интересно. Еще вопросы?

Введенская по-школьному подняла руку:

— Можно я?

Сорокин кивнул, она спросила:

— А совесть?

— Ну вы бы помолчали, а? — призвал Паша с задушевным укором. — Пролезли червем… и как, главное?

— Вы же сами меня приняли на работу.

— Теряю бдительность. А Валентина откуда?

— Так это в самом деле была Белых, — в сторону отметил Сорокин.

Катерина пренебрежительно объяснила:

— Просто пришла, предложила денег, водки и поработать за меня — вы бы отказались?

Паша задумался, потер подбородок, но признал честно:

— Пожалуй, нет. Как пришла?

Ольга нетерпеливо объяснила:

— Да через калитку, в тихоновском заборе. Начлаг, ха!

Было видно, что Серебровский вскипел, но сдержался на этот раз, промолчал.

Главврач Шор спросила:

— Главный вопрос: ради чего это все?

Снова завозились на полу. Знаменский, тяжело постанывая, раскачивался туда-сюда, с боку на бок. И наконец умудрился перевернуться, теперь, ошалевший, осматривал всех стеклянными глазами. Ольга, которая до того лишь брезгливо подбирала подолы, как-то по-иному на него взглянула, пристально. Потом, невнятно извинившись, поднялась и вышла из медпункта. Было слышно, как она стучит тапками в сторону лестницы.

Серебровский, дернув ртом, весело предложил:

— А вот его спросите. С него началось, я всего лишь…

Шор перебила:

— Ты изыскал средства для его цели.

— У меня не было выбора.

— Мог отказаться.

Тут Серебровский, которого давно распирало, рассмеялся. То есть не от истерики, а от сердца, чуть не подвизгивая, по-мальчишески:

— Отказаться?! От лаборатории, от материала?! Ну вы… идеалистка! — Он угомонился, утирая выступившие слезы, продолжил: — Маргарита Вильгельмовна, я ученый. Я на этой базе на госпремию, а то на две наработал. Успокоительные, гиперстимуляторы — коры и подкорки для мозговой деятельности и костного мозга для кроветворения…

Маргарита прервала:

— Ты больной?

Серебровский, посерьезнев, рявкнул:

— Я для людей стараюсь! Только представьте — излечение деменции! Спасение умирающих от болезней крови!

— Это отвратительно! — припечатала Маргарита. — Ты же знаешь, куда ведет дорожка благих намерений! Нельзя нарабатывать имя и славу на чужой беде.

Колька отверз уста, было видно, как ворочается во рту обложенный белым язык. С сухих губ слетело наконец:

— С-сука!

Маргарита Вильгельмовна похвалила:

— Очень точный диагноз. Молодец, Николай. Я бы предложила тебе воды, но опасаюсь тут что-либо трогать.

Сорокин, помолчав, признал:

— Я недопонимаю, зачем гражданину Знаменскому устраивать вам… хм, вот это все.

— Я все сказал. — И Серебровский сжал губы.

Простучали тапки по коридору, снова возникла в двери Ольга, передала Сорокину деревянную рамку:

— А вот, Николай Николаевич. А я все думала, где такие буркалы видела.

— Во девка, — пробормотал Серебровский, забыв, что уже «все сказал».

Сорокин глянул на фото, передал Шор, спросил:

— Она в гробу?

Главврач глянула мельком, побледнев, скрипнула зубами:

— Сколько лет?

С пола подали хриплый голос:

— Восемнадцать. — Подполковник медленно, со скрипом и скрежетом, но верно восставал из праха.

Серебровский хлопнул по столу:

— Стоп. В этой глупой пьеске виноват не я. Папаша приволок в тайгу избалованную, испорченную девицу, никто не собирался потакать ее пошлым капризам…

— Заткните его, — проскрежетал Знаменский, шаря руками по полу.

— Да уж извините, народ интересуется, — холодно заметил Паша. — Папу жалея, я сказал: мол, последствия укуса клеща. На самом же деле сама ворвалась в лабораторию, грозила и шантажировала, была послана подальше. А потом цоп пузырек — «умираю на твоих глазах» — и хлопнула. А это лаборатория! Опасные вещества, понимать надо! И готово дело. Стойкая постгипоксическая энцефалопатия с картиной декортикации.

— Что было в пузырьке? — хмуро спросила Шор.

Паша, попросив разрешения, открыл сейф, достал склянку из темного стекла:

— Прошу.

— Что это?

— Рабочее название. — Серебровский произнес некое словосочетание, звучащее дико и уродливо.

— Твоя работа, — утвердительно произнесла Маргарита Вильгельмовна.

— Нет. Токсин. Подарок. Прощальный.

— Почему прощальный? — спросил Сорокин, уже утомленно.

— Даритель умер.

— Твоя работа, — повторила Шор.

Углы рта вновь поползли вверх:

— Ну… он просто перестал дышать.

За воротами послышался сигнал, потом другой, потом начали клаксонить без перерыва.

— Вот и сказочке конец, — констатировал капитан, поднимаясь, — что ж вы, товарищи? Разбираться с вами будут не здесь.