Относительно недалеко от перекрестка, где дорога на «Летчик-испытатель» соединялась с основной, под звездами и посреди спокойствия тосковал Анчутка. При этом сидел на пне, курил и глазел на небо. Цукеру на пне места не было, сидеть на земле было противно, поэтому Рома только тосковал, курил и пытался разъяснить один вопрос. Даже этическую проблему, которая его, человека начитанного и развитого, крайне интересовала — как минимум потому, что ему уже за нее намяли бока.

— Я, понимаете ли вы меня, все-таки не до конца уразумел линию партии.

Анчутка, отвлекшись от отелловских мук, протянул:

— Че-го?

Цукер разъяснил:

— Я к тому, Канунников, что вот вы мне устроили воспитание — а за ше? Ше с того, что один порядочный человек возьмет продукты на реализацию у другого аналогичного, и притом за вполне малую долю.

— Это ты к тому, что Витька для тебя ворованные продукты толкал. Сам понимаешь, не дело это — красть. И торговать ворованным — тоже. Посадят!

Рома тотчас возразил:

— Это я к тому, что они никак не ворованные. Они получены честно, в счет долга — от третьего порядочного человека.

— Это Глеб? Он крыса, твой порядочный. И его посадят. Дело-то нехитрое и правильное! — глубокомысленно пошевелив губами, веско проговорил Анчутка. — Если ворует — значит, должен сидеть в тюрьме.

— А почему я должен знать, откуда он взял товар? — не сдавался Цукер. — На гематогенах и фрукте никаких штампов нет. Может, маменька из деревни прислала. Ше мне с него, накладные спрашивать? Он проиграл — я получил. Все честно, и нет повода для драк.

— Ты к чему мне уши промываешь?

— К тому, что мы его сейчас бить будем…

— Мы? — уточнил Яшка.

— Тем лучше, что вы. А за какую причину, позволь узнать? Тащит-то не он, а его шеф?

Анчутка сначала хотел разораться, но подумал — и цепочка цукеровских тезисов его заинтересовала. Он вступил в дискуссию:

— Если вор у вора припасы украл, конечного вора не бить, что ли, так?

— А! — Рома поднял палец. — И не только конечного!

— Что, и нулевого не бить?

— А вор ли он? Вспомни, как этот подполкаш вокруг нашей больнички менуэты крутил: хочешь — порошки-таблетки, хочешь — бинты-ветошки. Что получается?

— Что?

— Получается то, что воровал он не себе — стало быть, как бы не воровал. А один порядочный человек занял у других таких же — и перераспределил так, как надо именно сейчас.

Рома уже видел, что Яшка слушает. Раз не возражает, то вроде как уже и согласен, потому Цукер уже без опаски штымкнул его в плечо, вразумляя:

— Ты сообрази, бичок в томате: все это надо было тогда, а эти в кабинетах решили еще сейчас, а может, и вообще еще не решили. Я-то слышал, Маргарита рассказывала, как она побирушничала и получала только фиги…

Невесть до чего дошла бы эта проповедь, если бы вдали не грохнул выстрел, потом второй. Цукер заткнулся.

— Где это? — шепнул Анчутка.

— Вон там, — Рома ткнул в сторону «Летчика-испытателя», — тикаем?

— Обойдешься.

— Яша, он бы уже сто лет как приехал. Мало ли, не смог.

— Ждем, — приказал Анчутка.

— Да кого?! — возмутился Цукер. — Ночь на дворе, порядочные люди спят!

Яшка немедля прицепился:

— Ты кого негодяем назвал?!

Рома с готовностью вскинул руки:

— Тихо-тихо. Себя.

— Ждем, — повторил Анчутка, — или крысюка твоего на машине, или Кольку пешком… А вот.

В самом деле, со стороны лагеря послышался нарастающий шум мотора, в темноте запрыгали узнаваемые темно-зеленые огни.

Яшка скомандовал:

— Выходи на обочину. Останови его.

— Эх, Яша, Яша, — горестно вздохнул Цукер и пошел к дороге, голосуя.

Зрение у Глеба было отменное, обычно хватало взмаха одной руки. Но «Хорьх» не собирался тормозить, напротив, было понятно по звуку, что шофер поддал газу. Рома лишь для очистки совести посемафорил обеими руками — и заблаговременно отошел в сторону, когда машина пролетела мимо.

— Не остановился, — констатировал Цукер, поворачиваясь, — спешит, наверное. И там с ним пассажир.

Яшка, построив из пальцев сложную фигуру, оглушительно свистнул.

Дальше, ближе к перекрестку, свистнули в ответ — понял, мол. Когда в ушах перестало звенеть, Рома вежливо поинтересовался:

— Что за какофония?

— Цыц ты, балабол, — заткнул парня Анчутка, прислушиваясь.

… При планировании операции побиения учли, что крыса на «Хорьхе» может не остановиться. И у Пельменя был на этот вариант свой план. Потому, услыхав сигнал, Андрюха вышвырнул на дорогу пять «ежей», сваренных из гвоздей, соединенных для надежности цепочкой — удобно бросать, удобно и убирать.

Блеснув, «ежи» рассыпались по дороге, — даже если Глеб их и увидел, затормозить не успел: машина тяжелая, скорость — большая. Влажно хрупнуло, раздалось злое и бессильное шипение, «Хорьх» дернулся, закрутился, пошел юзом и, волоча по асфальту разорванное в клочья колесо, выполз на обочину.

— Вот таким вот образом, — подвел черту под своими действиями Пельмень, подтягивая «ежиков» и заталкивая под корни дерева, — потолкуем насчет честности и законности.

Но все шло не так.

Когда Андрюха подошел к машине, бросилась в глаза фигура рядом с водителем. Да не просто фигура, а какая-то тетка — видна была шея, явно не мужская, задранный узкий подбородок, полуоткрытый рот. Спала, что ли?

Андрюха пытался сообразить, как поступить что делать, а из водительской двери вывалился Глеб. Расхристанный, взмокший, морда перекошена, завизжал как порося:

— Стой, где стоишь! Не подходи! — И в руке дергался пистолет.

Андрюха удивился и прыжкам этим, и оружию, и тому, что баба даже не пошелохнулась. Растягивая время, он остановился, подняв руки, заговорил дружелюбно:

— Стою я, стою. Я ж смотрю — авария у тебя, а ты к тому же с пассажиркой.

Тот вздрогнул:

— А? Что?

— Да вон же.

Глеб, видно, взял себя в руки:

— Ну это. Да. И что?

— Я и подумал: дай помогу. Так если и сам справишься, так я и пошел.

Надеясь на лучшее, Пельмень бестрепетно повернулся спиной к дулу и, держа руки вверх, пошел туда, откуда — он прямо-таки печенками ощущал — бежали еще два дурака. Их надо было остановить.

Глеб позвал, уже спокойнее:

— Погоди, друг.

Андрей подчинился.

— Ты ж этот, Пельмень, так? Андрюха?

— Я, да, — подтвердил он как можно громче, вглядываясь в темноту.

— Помоги, друг.

— А че там? — Андрюха повернулся, специально громко присвистнул. — Э, а шина-то в лоскуты. Запаска есть?

— Есть, есть! И запаска, и домкрат — все есть! Я бы и сам, но вдвоем-то быстрее, а у меня это… — Глеб кивнул внутрь салона, — вон, больная совсем.

— Раз больная, то побыстрее надо.

Пельмень направился было к кожуху с запаской, но водила снова переполошился:

— Стой-стой, я сам, ага.

И, оттирая от машины, сам открыл водительскую дверь, полез внутрь, за домкратом под сиденьем. Андрюха, заглянув в салон, глянул на пассажирку — и аж перещелкнуло внутри. Не то что-то: авария, крики — и абсолютно спокойная баба?

Да, он видел лишь темный силуэт на фоне сиденья, но увидел и то, что она не сидит, не лежит, а висит на ремне. И запах в салоне стоял такой, что… у-у-ух! Сырость, пыль, кислятина — так не пахнут ухоженные дамочки из «Хорьхов», это что-то подзаборное. Или вообще…

«Чего это она молчит, ни мур-мур? Треснулись, она должна пугаться, орать, стонать» — тут до Пельменя дошло, а дальше все произошло само собой: бросился в глаза Глебов затылок, рука сама пошла вверх, а потом резко вниз, ребром ладони как раз по тому месту, где шея переходила в череп. Глеб повалился мешком.

Тут как раз подоспели эти двое, Яшка охнул, Цукер завопил:

— Что творишь?! Нам за машину головы поотрывают, теперь это!

Анчутка поддержал:

— Не было уговора.

— Да заткнитесь вы, — бросил Пельмень. Он чиркнул спичкой, осмотрелся в салоне и второй, свободной, рукой махнул: — А поди-ка ты сюда, Рома.

— Зачем? — с подозрением спросил Цукер, но все-таки подошел, заглянул тоже, присвистнул.

— Вы точно на харчи играли? — уточнил Андрюха. — А то тут в ящике, похоже, не совсем гематоген.

Яшка заинтересовался:

— А че там? — сунул туда голову.

Там, под пологом брезента, таинственно сияла темно-серая сталь обшивки, приборная панель темного дерева, с немецкими надписями, рычаги с массивными черными рукоятями. На переднем сиденье рядом с водителем сидела женщина, примотанная к креслу. Голова откинута, подбородок вверх, зубы оскалены, зияет провал рта, черные ямы под скулами. Кожаный солдатский ремень, пропущенный под мышками и вокруг талии, сковывал ее, как куклу, бесцеремонно сминая в складку неопрятное черное платье. Ветхая ткань разъехалась, открывая подвядшую кожу, и под ключицей ясно видно было входное отверстие от пули. Аккуратное, в отличие от одежды, ни брызг, ни подтеков. Скорее такая одинокая, точная метка, указующая, откуда дух гражданки совершил окончательный выход.

Сзади на сиденье был бережно уложен длинный ящик. Часть крышки у него была прозрачная, и через него была видна лежащая там девушка — бледная, как молоко, с закрытыми глазами, руки по швам.

Цукер, невнятно выматерившись, отшатнулся, кинулся в темень. Послышался звук рвоты. Яшка помолчал, унимая то же, подползала гадость к горлу, горячая, поганая. Сладив с собой, он прохрипел:

— Андрюха, что это?

Пельмень, подышав в сторону, решительно вдавил пальцы в вялую кожу под челюстью женщины, нарочито грубо ответил:

— Этой коновал не нужен, точно. — Присмотревшись к тому, что покоилось на заднем сиденье, добавил: — Эта, в гробу, вроде жива.

— Уверен?

— Вон, туман на стекле, — он повернулся к Яшке, — да хорош сепетить. Мертвяков не видел, что ли?

Анчутка честно признался:

— Таких — нет. Слушай, чего ж мы милиционерам-то скажем?

— Так и скажем: идем, смотрим, машина сломалась, подгребли помочь…

— …а водила хлоп на землю — и скучает?

— Так за рулем не мы были, — резонно заметил Пельмень, — это уж не наше дело, откуда он ехал и куда. Так — нет?

Вернулся, утираясь, Цукер, хотел было подойти поближе, но Андрюха остановил:

— Э, нет, стой там.

Анчутка поддакнул:

— Загадишь все улики. Лучше поди звякни в отделение.

Цукер начал было:

— Погоди, а как же. — Но Андрей отослал его на дело жестом и кратким матерным приказом.

— Слушаюсь. — Рома пошел, но удалился недалеко. От жилых кварталов на перекресток сворачивала полуторка скорой.

— А че, кстати, — констатировал Яшка.

Пельмень напомнил:

— Главное — лишнего не сболтнуть.

Цукер пошел наперерез скорой, размахивая руками. Полуторка подъехала к месту аварии, и первым из нее выпрыгнул почему-то Сорокин, потом Шор, следом ядовитая Старуха Лия по прозвищу Извергиль. Она первым делом съязвила:

— У нас красиво гуляют ночами, Николай Николаевич.

— Так ведь умеют жить, — отшутился Сорокин, который одним своим глазом мигом выцепил всю панораму: и невинные физиономии полуночников, и «Хорьх» товарища Знаменского, без хозяина, зато носом в обочину и с разодранной шиной, гражданина, стонущего мордой вниз на сырой земле. Когда Сорокин влез в салон и огляделся уже там, то тотчас позвал на подмогу:

— Товарищи медики, по вашей части.

Лия влезла в переднюю дверцу, Маргарита — в заднюю. Потом молча поменялись местами. Старуха произнесла, почему-то с удовлетворением:

— Так я когда еще сказала: сядет. Проклятая дачка.

Время поджимало, медики медлили, Сорокин предложил:

— Их, видимо, в больницу? Поезжайте.

Лия предложила:

— Рита Вильгельмовна, может, тебе с этими двумя в больницу… или в морг? — Она еще раз заглянула, уточнила: — Одна точно в морг, еще двое — в больницу. А мы сгоняем к нашей обители зла, дело знакомое. Хочется кинуть взгляд.

Но Шор твердо заявила:

— Нет, Лия. Моя очередь.

— Хорошо, — согласилась Лия. — Тогда так: раз двоим в салоне спешить некуда, молодчика я замотаю, до милиции доживет. И мы с молодыми людьми посторожим. — И она обратилась к мужикам: — Вы как? Поможете даме последить за девочками?

— Может, мы с вами, Николай Николаич? — предложил Пельмень, и Цукер подхватил, старательно отворачиваясь от света фар:

— Поедем, поедем, мало ли дела какие.

Маргарита отрезала:

— Мы едем, вы тут.

Сорокин поддержал:

— Согласен. Лишних не надо.

Яшка, робкий, как подснежник, попросился:

— Мне очень туда надо.

Сорокин разрешил.