Между тем Светка, дрожащая от страха и воодушевления, спешила получить секретное задание от Самого. Еще днем Павел Ионович, отозвав ее в сторонку, самым таинственным образом начал так:

— Света, вы же понимаете, что я только вам могу довериться. Тем более, раз вы хотите стать доктором, вы должны знать, что такое — серьезная ответственность.

Она мысленно взвыла и завязалась пышными бантами, но внешне все было пристойно, солидно, как настоящий главный врач местной — хотя, может, даже и столичной — больницы:

— Конечно.

Серебровский загадочно молчал, хотя на самом деле пытался согнать воедино мысли и подобрать слова. Проще всего было сказать: придешь, когда позову, и уберешься как следует. Но так не пойдет, надо подбирать красивые, в меру сопливые слова, а голова ужасно раскалывается. Вроде что-то сдвинулось, хотя непонятно — то ли его мозги стали набекрень, то ли имеет место научный прорыв.

Знаменский поставил ультиматум: приступаем. Приступили, то есть привезли, провели, прокапали… Как же он смотрел, как впивался глазами своими совиными — как на Деда Мороза! Окончательно сбрендил и ждет «результат». Если бы в подполковничьем жбане остался хотя бы признак мысли, то должен был смекнуть: максимум, что ему светит, — бесконечный конвейер. Достать — прокапать, достать — прокапать, и без вариантов.

Сам Паша не собирается отказываться от такого шанса, ведь ин витро — это не то, на ин витро плевать, а тут есть шанс, что живой организм даст нужную реакцию. А это прорыв, открытие, ну и конечно, сотни, тысячи спасенных жизней.

Изматывает то, что положиться не на кого. Некому поручить черную работу. Ведь в больнице как — провел мастерскую операцию, героически спас, а потом надо, чтобы кто-то убрался, простерилизовал, ну и дальше — расходить, выпоить и прочее. А где руки взять? Подполковник не в состоянии обеспечить, у него в заводе только зэки, бывшие и нынешние, да Глеб-недоумок. Даже ту же уборщицу пришлось самому искать.

Потому-то Приходько и была таким большим, бесценным подарком. Исполнительная, легковерная, готовая на все — и, кстати, исключительно аккуратная. Не может же он допустить елозить эту глупую уборщицу, которая с основной-то работой уже справиться не может, а то и разобьет все, слониха. Сколько раз ей говорил: не лезть в мезонин, а она все лезет и лезет.

Вчера после всего произошедшего у Паши сил хватило только на то, чтобы просто закрыть медпункт. Сегодня он провел девчонку к процедурке:

— Друг мой, постарайтесь, пожалуйста, ничего не разбить. — И тут же спохватился: — Простите меня. Вы же легкая, как облачко. Вы не способны… — На что именно, он не сообразил, поэтому просто вложил в руки древко швабры.

Светка солидно заверила:

— Ни о чем не переживайте, Павел Ионович, — и мужественно проявила заботу: — Вам бы отдохнуть. Вы устали.

— Благодарю вас. Постарайтесь, пожалуйста, не дать ни шанса остаться грязи на местах, — Серебровский улыбнулся как мог ласково. И в самом деле решил поспать. Невозможно устал.

…Светка осталась одна в прохладной, пахнущей хлоркой комнате и принялась за дело. Она вымывала все с усердием, с фанатизмом, выискивая мельчайшую частичку пыли, грязи. Она отдраила раковину, всю в брызгах, белых разводах от смытого физраствора. Вычистила, насухо вытерла все поверхности, чтобы не осталось ни капли от дезинфекции. Аккуратно, по линеечке сложила, выровняла стопку чистых простыней, с которой Павел Ионыч второпях снял верхнюю, слегка скомкав остальные.

Светка навела блеск на полу, не оставляя ни пылинки, точно от этого зависел мир во всем мире. Точнее, он и зависел, только в ее мире, в котором только и есть что лунный свет, темнота, будущие свершения на медицинском поприще…

Светка убиралась и размышляла о главном (какой больницей она все-таки будет заведовать, может быть, и впрямь московской? Или на Ленинград замахнуться? А может быть, лучше Мурманск?). И наконец привела все в полный порядок, как и положено ответственному человеку. И решила, что должна доложить об этом.

…Серебровский вел записи, но чугунная голова отказывалась и думать, и держаться на шее, и наконец сама упала на стол. Хватило сил только обхватить ее, квадратную, руками — и Паша отключился. И даже не сразу услышал, как стучат тапки по ступеням, как распахнулась дверь.

И все же заставил себя очнуться, услышав тонкий голосок:

— Павел Ионович, я закончила.

— Ну пойдемте посмотрим, как наши успехи, — кивнул Паша.

«…Недоумок, а убралась очень даже чисто». — Серебровский ее от души поблагодарил и предупредил:

— Скорее всего, на днях снова понадобится ваша помощь. Предстоит ответственная процедура… я могу на вас рассчитывать?

Она сцепила ручонки, принялась трещать пальцами.

— Конечно, конечно!

— Я вам заранее все сообщу.

…Возвращаясь в свой корпус, уставшая Светка насторожилась: точно помнила, что свет тушила, кроме фонаря над крылечком, — а вот, горит что-то внутри? Ноги сразу стали ватными, закрутились в голове разного рода глупые мысли. А уж когда приблизилась и стала видна какая-то белая бесформенная фигура, подсвеченная изнутри, то вообще чепуха захороводила: а вдруг Пиковая дама?! Или вообще Севка Тархов, мертвый, окоченевший, накрытый с головой простыней?!

И все-таки, совладав с собой, она поднялась на крыльцо и проползла, уже волоча ноги, на веранду — да, была белая фигура, но не более чем Настя, которая, накрывшись простыней, сидела на раскладушке и читала с фонариком книжку.

Светка, переводя дух, буркнула:

— Ты чего тут делаешь? Своих дел нет?

Настя подняла спокойные глаза, объяснила:

— Люся плакала, я и решила посидеть, пока не уснет.

Светка готова была выпалить что-то колкое про идиотские страхи детей, но Настя вдруг спросила со своей обычной ласковостью:

— Устала, Светик?

И весь злой пузырь прорвался, вся эта важность, притворство, чванство, из глаз брызнули горячие слезы, Светка плюхнулась плашмя на раскладушку, вниз лицом, заревела бесшумной белугой, а Настя, прикрыв книжку, стала просто гладить ее по голове, ничего не говоря. А сама думала: «Хорошо, что Оля согласилась не ругаться до завтра».

И, сама подавляя зевок, попрощалась:

— Я, Светик, тоже пойду спать. Доброй ночи.