А наутро снова было все хорошо.

Пионеры были в полном порядке, розовые да выспавшиеся, в отличие от вожатых. Светка была томная и опухшая, как подушка, Настя — с черными синяками под красными глазами. Ольга, хоть и более привычная к ночным бдениям (не раз случалось ночи напролет просиживать за книжками), тоже выглядела как спящая красавица, не вовремя разбуженная.

Чинно пришли на завтрак. Он был, как всегда, вкусный, горячий, сытный, сколько угодно белого пухлого хлеба и масла. Но Ольга, у которой после полубессонной ночи обострились и зрение, и слух, и нервы, видела, что все крутят головами, зорко наблюдая: кому дадут доппаечку?

Нет, это не должно продолжаться. Оля решилась. Проглотив то, что было в тарелке, и быстро выхлебав кофе на молоке, она понесла тарелку на стол для грязной посуды. А на обратной дороге как бы невзначай подрулила к столу начальства.

Наполеоныч, возмутительно выглаженный, причесанный, узкая морда гладко выбрита — правда, до синевы обалдевшая, сидел за столом и пытался вникнуть в смысл написанного в бумагах на столе. Он, не глядя, пригласил:

— Присаживайтесь. Что случилось?

Оля села, откашлялась, задумалась. Серебровский молча пододвинул кофейник, она машинально налила себе немного в стакан, отведала — и глаза подскочили на лоб. Точно в кофе сыпанули черного перца и залили кипятком. Зато глаза открылись, бодрости прибавилось, заодно и решимости.

— Необходимо обсудить педагогический момент.

— Я готов.

— Некрасивая ситуация с дополнительными лакомствами. Ну, теми, вы помните, гематоген, гранаты.

— Продолжайте.

— Такого рода выборочное угощение порождает зависть, что побуждает наших детей… — Ольга поколебалась, подбирая слова, и выразилась обтекаемо: — Выдумывать и врать. Заниматься, так сказать, мистикой, сознательной и корыстной.

— Знаю, — рассеянно поддакнул он.

Ольга смешалась:

— То есть как?

Наполеоныч, отложив чтение, потер переносицу, пояснил:

— Вы, наверное, видели, что я каждое утро провожу медосмотр.

— Конечно, но…

— Я же не просто лазаю палочками в горло, проверяю кожные покровы, я еще и жалобы выслушиваю. Так что да, я в курсе, что ночью все видели многочисленные фантазмы. — Он усмехнулся: — Гематоген, даже не принятый, развивает воображение. Интересный эффект.

Ольга, уставившись в пол, спросила:

— Вы находите забавным то, что они приучаются врать за еду? Или то, что мы вырабатываем условный рефлекс: брехня — конфетка?

Наполеоныч, отпив свой зверский кофе и не поморщившись, заметил:

— Всем не угодишь. Но что плохого в том, что дети творчески осмысливают реальность? А для вас такие возможности: можно же направить поток этой бурной фантазии в творческое русло. Не исключен терапевтический эффект, да…

Он стих, Оля удивленно подняла на него глаза. Наполеоныч сидел, глядя остекленело в стол, но в пальцах со страшной скоростью вертелся карандаш. Причем не так, как крутят многие, а карандаш как будто сам перепрыгивал через пальцы и обратно. Смотрелось пугающе.

Гладкова осторожно позвала:

— Павел Ионович?

Он очнулся и произнес с таким видом, точно делал одолжение, причем не ей, а лично Антону Семеновичу Макаренко:

— Хорошо, вы правы. Непедагогично. Вон там, за буфетом, два ящика гематогена. Правда, это для ребят с ярко выраженной анемией и пониженным гемоглобином, но все лучшее — всем. Делите на всех. Гемоглобин это не поднимет никому, зато никому не обидно.

Ольга проглотила пилюлю. Да, по сусалам получено, и получено знатно. Чувствуя себя круглой идиоткой, она вышла из-за стола и голосом начальственным, скрежещущим, как наждак, поручила вожатым раздачу. Настя только кивнула, Светка начала было: «Как же…» — но замолчала и принялась за то же дело, старательно не глядя в сторону начальственного стола.

Ольга же, поддавшись недостойному духу противоречия, вкрадчиво обратилась к начлагу:

— Павел Ионыч, позвольте вопрос личного характера.

Голос у Оли вполне приятный, но Наполеоныча передернуло, как от скрежета по стеклу, и он спросил, уже грубовато:

— Что еще?

— Вы женаты?

Серебровский глядел на нее в упор, углы рта дергались, но теперь как у Карая, точно он с трудом сдерживался, чтобы не разлаяться. Разумеется, ничего такого не случилось, он просто ответил:

— Нет. А почему спрашиваете?

Было ужасно стыдно, но внутри все клокотало и требовало выхода.

— К тому, что с вашей стороны было бы правильным терпеливо и с тактом объяснить товарищу Приходько, что…

— Остановитесь, — приказал Наполеоныч, и такое что-то звякнуло в его мягком голосе, что Оля подчинилась тотчас.

— Послушайте. Когда меня поставили перед фактом: ты командуешь лагерем — и задали вопрос о штате, я назвал вас троих. Почему, как думаете?

— Мы знакомы…

— Да. И потому что был уверен, что вы разумные, вменяемые люди, не безмозглые куклы с фарфоровыми головами. Попытайтесь понять, что далеко не все живут мечтами о юбках.

— Да, но Света…

— Единственное, что я могу вам сказать на этот счет, — вы не правы в оценке ее устремлений. Товарищ Приходько хочет стать врачом, доктором. И по какой-то причине выбрала меня в качестве эталона представителя этой важной и нужной, согласитесь, профессии. Все. Вы подруга — вы и объясняйтесь. У меня нет ни желания, ни времени.

Ольга чисто физически проглотила ругательства, но не отстала:

— Допустим, я попробую ей объяснить, что ходить за вами хвостиком — это значит мешать вашей работе. А если ничего из этого не выйдет?

— И что с того?

— Она уйдет. Работать будет некому.

Карандаш с огромной скоростью пробежался по дрожащим пальцам, замер, пробежался в другую сторону — Наполеоныч, точно спохватившись, отложил его.

— В таком случае я подам докладную записку.

— О чем?

— Я уволюсь.

— То есть как?!

— Ну я же не прикован здесь, как на галере. Просто напишу заявление. Найдут другого или другую.

— А если не найдут?

Начлаг вдруг зевнул — широко, по-кошачьи, но тотчас извинился и заявил:

— Значит, лагерь расформируют. — Он с деланым беспокойством взглянул на нее. — А вы какого исхода ожидали?

Признаться, Ольга восхитилась сквозь стыд. Вот это высекли — так высекли, хорошо еще, что не перед строем. Она смирилась:

— Простите меня, пожалуйста. Я глупа.

— Ошибаетесь. Вы умная, и даже сверх меры, — констатировал он, точно ставя диагноз, но все-таки с улыбкой, — поэтому давайте работать, а не болтать.

Серебровский глянул на ходики:

— У нас сегодня баня с бассейном. Тархова нет, топить буду я, так что начнем позже намеченного. Вы пойдете с девочками, а я чуть позже — с мальчишками.

«Ох, как неловко-то. Он еще и печь топить будет». Чувство вины достигло такой концентрации, что требовало немедленного искупления.

— Я умею, я могу растопить. Техничка наша не поспевает, так я могу дополнительно убраться.

Его так передернуло, что Оля испугалась, спросила:

— Что?!

— Не надо убираться, — попросил он, с трудом приводя лицо в порядок, — ваша задача — воспитание, с остальным я справлюсь. Извините, есть еще дела.

Начлаг, собрав бумаги, ушел.

…Часа через два с половиной завтрак благополучно переварился, перешел в стадию чистой энергии. Дым над банной трубой свидетельствовал о том, что товарищ начлаг вполне исправный истопник. Вожатые принялись собирать ребят на водные процедуры. Поднялся радостный гвалт, ведь баня в «Прометее» — это праздник! Это значит как следует пропариться в душистом пару, а потом бултыхнуться в небольшой, но замечательный бассейн. Пусть небольшой, неглубокий, так где еще такое получишь.

Мальчишки ворчали от того, почему это им всегда вторая очередь. Оля мстительно оставила их под надзором Светки, а сама с Настей повела девчат. Развеселая стайка с полотенцами на плечах, с мыльницами и прочими вещами весело шагала к бане. Встреченная ими техничка сошла с подметаемой дорожки и занялась другой, мела ее с каким-то ожесточенным упорством, то и дело поднимая глаза и глядя вслед.

— Ничего не успевает, — заметила Настя, — какая-то она не такая стала.

— Не может в себя прийти от счастья, одной ей целый дом, — пошутила Оля.

Ведь после того, как они втроем переселились в спальные корпуса, техничка одна осталась на бывшей тихоновской даче.

Подошли, вышел из бани Серебровский, в майке и тренировочных штанах, местами перемазанный, но руки оттирал чистейшим платком и, улыбаясь, напутствовал:

— Товарищи, отнеситесь к бане ответственно! Кстати, — он поднял палец, — в бассейне имеются мячи, вода теплая. Приступайте, в вашем распоряжении два часа.

Чудесный аромат ощущался даже за закрытыми дверями. Настя, большой любитель бани, робко спросила:

— Оля, ты париться идешь?

— Нет, я у бассейна подежурю.

— Так, я пойду, — заявила Настя и поспешила в раздевалку.

Оля проверила пол в зале с «лягушатником» — условно чистый, но было видно, что убирались второпях. Ольга решила протереть еще раз, тут же появилась техничка, которая вдруг проговорила:

— Вам не стоило беспокоиться, позвольте мне… — и тут же, будто спохватившись, замолчала, подошла, протягивая руки к швабре.

— Не надо, я сама, — сказала Оля, продолжая уборку.

Женщина ушла, и лишь тогда дошло: ух ты, разговаривает! Гладкова порылась в памяти — а ведь она ни разу ее голоса не слышала. Между прочим, ничего себе, красивый голос, даже странно. И лексика какая: «позвольте», «беспокоиться».

Тут хлопнула дверь парилки. Вывалился народ, все красные, распаренные, шлепая тапками, сигали с разбега в бассейн, что было строго-настрого запрещено. Вожатые напрасно надрывали глотки. Массовое ныряние удалось пресечь лишь угрозой: еще один бег с прыжком — и никаких бассейнов! Подействовало, в следующий заход было поспокойнее. Снова девчонки пошли греться — Наполеоныч запрещал высокую температуру, — Ольга, протирая мокрый пол, восхищалась: как же по уму все сделано! И мыть удобно, и не скользко. Снова вышли девчонки, принялись чинно спускаться в бассейн. Настя выводила за руку Люську Кочергину, что-то расспрашивая, а та нетерпеливо дергалась.

— Что такое? — поинтересовалась Оля.

Настя объяснила, разворачивая руку Люськи тылом вверх:

— Да смотри, синяк какой. Надо же Пал Ионычу показать.

Люська же, вытаскивая руку, ныла:

— Да не надо ничего, он все знает!

Оля посмотрела, и засосало под ложечкой: в точности такой же синяк, как у Саньки, несколько похожий на старые.

— А сколько ж раз у тебя анализы брали? — спросила Оля.

— Когда пиявки ставили, заодно и кровь брали. Чтобы новая, хорошая, богатая быстрее народилась!.. Ну можно, ну…

И, отделавшись от расспросов, Люська плюхнулась в «лягушатник», где уже кипела игра.

— А она вообще как себя чувствует? — мимоходом поинтересовалась Оля.

Настя пожала плечами: в самом деле, странный вопрос. В особенности по поводу Люськи, от которой по воде буруны во все стороны клубились. Носилась она прям как заведенная.

Время сеанса водных процедур подходило к концу, уже было слышно, как мальчишки за стенами нарочито топают и громко разговаривают. Девчата оделись, привели себя в порядок, замотали головы полотенцами на манер тюрбанов и отправились к выходу. Ольга быстро протерла пол, вошедший начлаг окликнул:

— Благодарю вас, довольно!

— Я сейчас. — Ольга, завершая манипуляции, с недостойной завистью отметила, что мальчишки ведут себя куда более дисциплинированно, Серебровский их просто отправил в раздевалку, дав команду приготовиться, — они и пошли.

«Нет, все-таки надо уточнить. Вдруг не знает», — решила Оля.

— Павел Ионович, у Кочергиной и Шурика такие синяки…

Наполеоныч, проверяя температуру воды в бассейне, вглядывался в термометр, будто близорукий, рассеянно успокоил:

— Значит, сменим место забора, спасибо за сигнал.

— Там несколько…

— А это у меня рука дрогнула. Идите, Гладкова, спасибо.

Она и ушла, что ей еще было делать. Хороший он все-таки человек, терпеливый, спокойный. Правда, за все время работы в больнице Ольга ни разу не видела, чтобы вечно трясущиеся руки дрогнули при манипуляциях.

Она тряхнула головой: «Все, хватит. Занимайся своим делом».