День прошел более или менее, а вот ночью наступили ожидаемый беспорядок и кавардак. Оля, опытный воспитатель, ожидала их. Этого надо было ожидать с тех самых пор, как гематоген, дополнительная сметана и гранаты появились на тарелках лишь четверых из двух десятков пионеров.

Казалось бы, странно: все кругом юные ленинцы, то есть честные товарищи, смело стоящие за правду — а что на поверку? Как только сложилась цепочка причин и следствий: видишь черт знает что — получаешь конфеты, и тотчас порядочные юные граждане обратились в обычных лгунишек.

Была призрачная надежда на то, что днем они снова станут людьми. Но пока вот уже полночи вожатые занимались тем, что носились по палатам, успокаивая перепуганных, ноющих, плачущих. Причем те, кто получил доппайки, — Сашка, Алешка, Вовка и Люська — спали без задних лап, лишь подушками уши прикрывали, чтобы не мешали. У них днем были пиявки, «свидание» с этими целительными червяками ребят измотало, они и с сончаса не хотели просыпаться, и с трудом дотянули до вечера.

Остальные вели себя как последние гады. Ладно бы сами якобы видели и по этому поводу ныли, они же другим лили в уши и запугивали! Сыграли отбой, все разошлись по палатам, Ольга, набегавшись за день, начала забываться. Но только милосердный сон подступил — и нате, первый шепот:

— Спите?

— Не, не спим. Че там дальше-то?

И пошло шептание. Фанерная перегородка между девчонками и мальчишками совершенно не препятствовала разговорам. Им даже интереснее получалось: в одной палате рассказывали, в другой торчали, прислонив кружки горлышками к стенке — так было куда лучше слышно.

Оля тихонько, стараясь не скрипеть, поднялась с раскладушки, подобралась поближе. Сначала было желание просто гаркнуть страшным голосом: «Отбой!», но бес любопытства попутал. Она прислушивалась, прислушивалась — и заслушалась.

— …а гипсовая горнистка и говорит: «Девочка, бойся Черного Пятна!»

— А что это? — вякнул кто-то сопливым, готовым разреветься голосом.

— Это такое… ну ты идешь ночью в туалет, видишь пятна на полу, тень?

— Ясное дело.

— Ну вот одно такое без дна — наступишь, и все.

— Что — «все»?!

Тут кто-то из мальчишек тихо завыл из-за фанерки:

— Все-е-е-е! — потом чуть гавкнул: — Нет, нет тебя!

Рассудительный девчоночий голосок храбро заявил:

— Враки. Поповские басни.

— А ты прове-е-е-ерь, — продолжил пугатель, — выйди вон ночью на горшок. Оно наверняка уже тебя ждет, а может, уже заползло… под твою койку!

На девчоночьей половине повизжали, уткнувшись в подушки, потом решили не оставаться в долгу. Начала одна:

— А вот еще… — и замолчала.

Мальчишки подождали-подождали, потом спросили:

— И чего?

— Тсс-с-с! — шикнула сказочница страшным голосом. — Разбудите.

— Кого? — спрошено было уже менее уверенно, но все равно насмешливо.

— Шепчущие батаре-е-е-е-еи!

«Что за батареи?» — чуть не спросила Оля и даже огляделась. Не было батарей. Но тут такие чудеса творятся… Маленькие фантазеры рассказывали между тем возмутительные вещи, сочиняя на ходу:

— Около трех ночи, когда самая тьма! Они шепчут: «Спи-и-и… спи-и-и…» Потому что эти батареи из Ленинграда, а в них души замерзших мертвецов!

Кто-то из впечатлительных мальчишек всхлипнул, но рассудительный голос сказал:

— Какие души? Нет никаких душ. А вот будешь болтать — прикатится голова и ноги отожрет.

Девочки замолчали, оценивая масштаб новой угрозы, потом одна спросила:

— Это что прикатится?

— А вот голова! — с мрачным торжеством проговорил мальчишка. — Отрубленная!

— Чья?!

— А вот бывшего хозяина этой дачи! Его увез гроб на колесах, его расстреляли, а голову оторвали, выбросили, а она обратно прикатилась…

— По-че-му?

— Потому что это… страсть какой головастый мужик был! Вот и валяется теперь днем мертвая, а ночью рыщет по траве, жрет червей, а найдет новых жителей — хап, и ноги отгрызает. По шею!

Оля, вспомнив Кузнецова, поежилась. Время прошло, ненависть утихла, и потому мысль о том, что живой и в целом неплохой человек давным-давно не более чем горсть костей и жирной земли с червями, показалась ужасной. Страшно вот так вот, среди ночи, думать о том, что там, дальше — ничего.

Снова сдавленный визг в подушки. Потом кто-то из девчат, желая, чтобы последнее слово оставалось за пионерками, начал вкрадчиво-угрожающе:

— А вот еще. Жил-был один принц… дурак дураком, заграничный. И пришла к ним в страну Красная Смерть.

— Че-го?! — возмутился некий юный ленинец. — Белая!

— Красная. Ну вот пришла такая. И все бац — стали мертвые.

— А принц что?

— Как положено эксплуататору — вперся, лопух такой, в зимний дворец, заперся и ну пировать. Пируют, значит, — тут пирожные, тут яблоки, и все в масках.

— Это зачем?

— Ну так принято. А в полночь надо было маски снять и объявить, у кого маска самая страшная. Вот часы пробили, все маски сняли, а самая страшная не снялась. Ну, казаки принца кинулись сдирать эту маску — а там нет ничего. Свет погас, а когда зажгли снова — там все мертвые были.

Ольга ужаснулась: «Это кто посмел?! Кто позволил себе эту дьявольскую шутку? Тьфу, то есть стащил из библиотеки Эдгара По?! Так, ну все, получат они у меня! Сейчас еще полночи будут чертей гонять, изволь будить Наполеоныча, чтобы с утра гематогену дал…»

В общем, она распахнула дверь и провозгласила универсальное заклинание:

— Как не стыдно, а еще пионеры! А ну, отбой! Руки под щеку!

Кто-то за фанеркой бросился плашмя на койку и изобразил сон с храпом, кто-то из девчонок пропищал:

— Мы не можем. Нам страшно!

— А вы больше враки слушайте!

Тут Сашка, который — это Оля только сейчас поняла — молчал во все это время поразительных историй, вдруг подал голос:

— И вовсе не все враки.

Оля заглянула за фанерку. Санька, надувшись и завернувшись в одеяло, сидел на своей койке у окна. Между прочим, розовый и вполне спокойный, только какой-то неправильно спокойный и уверенный не по-детски, по-взрослому.

— Это ты говоришь? — уточнила Оля колко, чтобы выиграть время.

— Я говорю, что не враки, — повторил упрямо Сашка, — я видел этот, как его. На колесах.

— Гроб? — усмехнулась Оля.

— И ничего смешного. Видел. Я в медпункте в изоляторе лежал, ночью проснулся — а он едет по дороге к главному корпусу, только колеса постукивают.

Ольга невольно поежилась, представив картинку, но снисходительно уточнила:

— Что же, сам прям ехал.

— Нет, везли его. Черные люди. Двое.

Оля, подойдя к Сашкиной койке, как бы невзначай дотронулась до его лба. Он забурчал, как медвежонок, отмахнулся. Оля, ухватив его ручонку, повернула на свет:

— Ух, синяк-то какой у тебя.

— Это не синяк, — важно поправил Сашка, — это у меня на анализ брали, на этот… гомеглобин!

«Странный он какой-то, — подумала она, — не один синяк, а несколько, да еще какие-то желто-зеленые».

Она решительно уложила Сашку на раскладушку, накрыла одеялом и провозгласила:

— Ну, вот что! Немедленно всем спать. И если еще хоть скрип услышу — будет вам гроб на колесиках! То есть все расскажу Пал Ионычу, он вам ка-а-а-ак пропишет.

Ребята, устраиваясь, сонно ворочаясь, все-таки посмеялись, кто-то заметил, уже в подушку:

— Он добрый.

«Мне б вашу уверенность», — подумала Оля и приказала:

— Отбой. До утра ни звука.

Как всегда — всех угомонила, сама завелась до последнего предела. Не уснуть. Снова Оля вышла поторчать на веранде, пусть пообдует ночным воздухом. Нет, все-таки тут хорошо. Шаркала по дорожкам метла — это техничка продолжала неоконченную с вечера уборку, как заведенная. Раньше водкой от нее несло — и все успевала. Теперь не несет — и не успевает.

Головы вон шуршат под ногами, жрут червей. Вот одна подкатилась к самому крыльцу, выставила глаза-бусинки, недовольно хрюкнула, но все-таки принялась пить молоко из блюдца. Оля, не сдержавшись, коснулась жестких иголок — еж тотчас свернулся в клубок.

— Все-все, не трогаю, — пообещала она.

Тихо, спокойно, только фонари светят над спальными корпусами и привычный огонь в мезонине начлага. «Да он вообще не спит, что ли? Так и чокнуться недолго. А может, боится свет выключать?» — смешная мысль, даже улыбку вызвала. Мышцы расслабились, Оля, ощущая усталость, собралась уже пойти на встречу с раскладушкой, но тут увидела, что из следующего корпуса выскользнула фигура. Не темная, светлая. Не страшная, но страшно противная. Светка Приходько, озираясь, прикрыла дверь и посеменила по дороге к главному корпусу.

«Это уже ни в какие ворота… что происходит вообще?!» — хотелось бы знать, но немедленно выяснить это мешала страшная гадливость. Совершенно не хотелось убедиться в том, о чем и думать не хотелось! Ольгу передернуло. Было огромное желание от души сплюнуть, но старшие вожатые не харкают, не верблюды. Она просто пошла спать.