Прибыли с Петровки, прихватив по дороге капитана Сорокина и врача Беленову, которая не дежурила, но вызвалась поехать. Группа была незнакомая, из новеньких, и руководитель сыскарей был из демобилизованных, так что все были весьма компетентны и деятельны. Николай Николаевич скромно обеспечил понятых и охрану места происшествия, то есть вполголоса приказал посторонним (это касалось Ольги и Насти) очистить помещение. Лия, осмотрев тело, лаконично констатировала только:

— Смерть предположительно вызвана остановкой сердца.

Товарищ с Петровки, который составлял протокол, поторопил:

— Так, а конкретно-то что? Любая смерть вызвана остановкой сердца.

— У некоторых она наступает в связи с отмиранием мозга, — двусмысленно разъяснила Старуха Лия, — а он просто перестал дышать.

Опер продолжал требовать деталей и выводов:

— Сердечный приступ? Хватил лишнего?

— Понятия не имею, — равнодушно парировала Лия, — из сторонних повреждений наблюдаю относительно свежие царапины на лице, от этого обычно не умирают. Для стопроцентно точного диагноза необходимо вскрытие и исследования. С моей стороны все.

Пауза.

— Позволите? — откашлявшись, спросил Серебровский неясно у кого.

— Да, — ответили в унисон двое: руководитель группы и Знаменский. Он каким-то образом не попал в «посторонние», удаленные Сорокиным.

Подполковник извинился:

— Привычка.

— Ничего.

Начлаг, откашлявшись, подал голос:

— Я, если позволите, соглашусь с мнением уважаемого врача. Вынужден признать, что наш сотрудник, пребывая в меланхолии…

— Это что? — рассеянно спросил тот, кто писал протокол.

— Расстроился по личным вопросам, — растолковал Серебровский, — и потому сразу после физических нагрузок… у нас зал механотерапии, снаряды с весами. После упражнений он зачем-то выпивал, хотя я, как врач и как руководитель, категорически запрещал.

— Понятно, — прервал старший опергруппы. — У вас все?

— Да.

— Короче говоря, естественная смерть с перепою. Черт, у нас и так морг под завязку… ну забирайте.

Капитан Сорокин, со скучающим видом «обеспечивающий порядок», спросил:

— А смысл? Пока ваша перевозка приедет, пока суд да дело — сплошные хлопоты и трата времени.

— У нас и тут все условия есть, — подтвердила Старуха Лия, с таким же скучающим видом, — у нас в морге прохладно и уютно. И на кладбище не так людно, как в центре. Была как-то на Преображенке — в три этажа уже, как в коммуналке.

— Или его где-то в определенном место прикопают? — спросил капитан.

— Неясно, — признал Серебровский. — Ведь он одинокий и не москвич.

— Так и тем более, — кивнул Сорокин и обратился к старшему: — А протоколы и все, что положено по делопроизводству, пришлем оперативно, у нас места тихие, дел немного.

— Что, и патологоанатом тут есть? — вдруг вмешался Знаменский.

Старуха тотчас пошутила в ответ:

— Поищем — так найдем. Не найдем — вы обеспечите, как всегда. А, Олег Янович? Вам же нетрудно.

Она обратилась к Серебровскому:

— Где телефон? Вызови нашу машину.

— Пойдемте, — пригласил начлаг, — только надо по лестнице подниматься, как вы…

— Паша, не утомляй. — Уже без обиняков Лия взяла его под руку, они ушли.

— Что писать-то? — спросил тот, кто вел протокол. Старший опергруппы на него цыкнул и обратился к Сорокину:

— Товарищ капитан, вы тогда оформляйте и того… ну поняли.

— Рапорт пришлю, — заверил капитан.

…Опергруппа отбыла, в сторожке стало свободнее дышать, только Знаменский продолжал маячить, как будто так и надо. Слонялся вокруг трупа и охал:

— Эх, угораздило же. И ведь предупреждал его — завязывай.

Сорокин поддерживал светскую беседу:

— Да уж, столько народу через это пропадает. Вы знали его?

— Служил у меня.

— И что ж, часто закладывал?

— Было дело. Фронтовик, пограничник, что ж… иной раз брал себя в руки, мог месяцами в рот не брать, потом опять. Неполезное занятие.

Не хотел Олег этот Янович оставлять их наедине. Однако не удалять же его, обостряя обстановку. «Сыграем в дурака. Да попроще». И капитан также продолжил как бы просто слоняться, продолжая осмотр — быстро и для постороннего взгляда незаметно.

Имеет место все, что бывает обычно при таких ситуациях. Даже традиционные пустые бутылки — из-под «Пшеничной» и «Жигулей» — это практически при полном отсутствии закуски. На тарелке под газетой лежали подсохшие куски сдобы с изюмом, по сути — сухари.

«Что ж это он, неугомонный, сходил спортом позанимался, а потом начал трескать в три горла, закусывая сладкими сухарями?» Тут хорошо бы уже подробнее осмотреть помещение, но Знаменский мешал. Наконец получилась отличная оказия: к воротам поехала машина, которая еду привозила, высунулся шофер, кликнул Знаменского. Он явно колебался, а Сорокин сделал вид, что только сейчас спохватился:

— Что это мы с вами миазмами дышим? Пойдемте-ка на природу. — Вышел сам, и Знаменскому ничего не оставалось, как сделать то же самое, и, ясное дело, он погрузился в машину. Она выехала за ворота.

Сорокин вернулся в сторожку, вынув из кармана вчерашнюю «На боевом посту», упаковал бутылку с водкой. Сняв грязное полотенце, осмотрел лицо мертвеца, еще не закоченевшие руки — в самом деле, мускулистые, спортивные, отметил характерные потертости на ладонях от грифа штанги, грузов. Тут за спиной тихонько позвали:

— Николай Николаевич.

Сорокин, не оборачиваясь, проворчал:

— Гладкова, не подкрадывайся. Что надо?

Оля, ничуть не испугавшись, проникла в сторожку, спросила:

— Николай Николаевич, неужели сердце? Такой молодой, сильный.

— Выясним. Лучше скажи: ссоры какие-то были? С кем-то конфликтовал?

— Да вроде нет… — начала Оля, справедливо полагая, что Яшка-то тут точно ни при чем, но тут Настя Иванова подала голосок:

— Они только со Светланой ссорились.

Сорокин обоснованно удивился:

— С Приходько? В связи с чем?

Оля вмешалась:

— Ухлестывал он за ней, а она…

И замолчала, потому что вернулись Серебровский с Лией, завершая некий сугубо врачебный разговор.

— Сейчас будет карета, — сообщила Беленова.

Серебровский хотел было снова зайти в сторожку, Сорокин остановил:

— Нечего нам тут делать, товарищи. Постоим на воздухе. И вам, девушки, тоже небось есть чем заняться? — И, подхватив под руки обеих, Олю и Настю, отправил их шагать по дорожке. Потом вернулся к медикам, а тут за воротами как раз послышался грохот и характерные скрипы полуторки скорой.

…Старуха демократично устроилась не в кабине, а там же, где и Сорокин, где и Тархов. Ехать было недалеко, санитар, достав газету, погрузился в шахматную задачу, так что можно было без обиняков переговорить. Начал Николай Николаевич:

— И снова — просто перестал дышать?

Лия подтвердила:

— Да. Имбецилов устроит.

— А меня должно?

— Нет.

— Такая же история, как со стариком и Гулым?

— Старика звали Манцев, — колко напомнила старуха Лия, — профессор и человек с мировым именем, надо бы знать.

— Обязательно прочитаю его некролог, — пообещал Сорокин. — И вообще все, что найду.

— Принято, — успокоила Лия, отогнула край простыни, прикрывающей лицо трупа, — но так-то да, этот… физрук? Или кто это? Таким глупым образом он не должен был умереть. И он не пьян.

— Уверены?

— Подежурьте с мое на рабочей окраине — сами научитесь определять, кто сколько и чего принял.

Она накинула простыню обратно, сплела пальцы:

— Итак, Николай Николаевич. Что скажем нашей Маргарите Вильгельмовне? Имейте в виду, у нее операция, гнойный перитонит, будет не расположена ни к какой беседе.

Сорокин успокоил:

— А я многого не попрошу. Подержите человека у себя, пока я не уговорю одного старого ворчуна приехать. Должно получиться.

Лия чуть прищурила острый глаз:

— Подержим.

…Как и предсказывала проницательная замглавврача, главврач была измотана и зла. Новую «единицу», претендующую на место в морге, она встретила неласково, его рекомендателя Сорокина — откровенно свирепо:

— Что это значит? Почему везете не как положено, а куда попало? Тут что, гостиница? Мне что, больше всех надо?

— Маргарита Вильгельмовна, тут вот такое дело…

— Дело такое, что есть инструкции! Есть порядок — и в нем нет таких положений, чтобы всех везти в ближайшую больницу.

Сорокин, как говорят на бегах, засбоил и заскакал, то есть попытался объясниться без подготовки — это у него всегда получалось плохо:

— Послушайте, это исключительно для того, чтобы провести вскрытие, отобрать пробы…

Вмешательство в медицинские вопросы главврача разозлило окончательно:

— Вскрытие?! Пробы? Вон, и немедленно в центр, знать ничего не знаю. — И уже даже развернулась на каблуках, но Лия обещала поддержать — и поддержала:

— Рита Вильгельмовна, это из лагеря.

— И что?!

— Пашиного, Рита.

Главврач тотчас развернулась обратно, санитаров попросила:

— В морг, — а капитану с Лией приказала: — Пройдемте.

В кабинете, заперев дверь, Шор предписала:

— Растолкуйте, в чем дело. У вас пять минут!

Лия отрапортовала:

— Это третий случай со схожими признаками. Манцев — старик, Гулой — человек с ранениями, тут — физически здоровый, крепкий и молодой бугай. Общего у них только то, что скончались вдруг. Надо разобраться.

Маргарита, закурив, резко выпустила пароходную струю дыма:

— Надо? Прелестно. Кто займется? Ты?

— Зачем же. — Лия протянула руку, Сорокин с готовностью вложил в нее бумагу, исписанную нервным Симаком.

Шор пробежала глазами, легко разбирая каракули коллеги. Вернув документ, главврач еще немного покурила, потерла лоб, поежилась и лишь после этого спросила Сорокина, уже совершенно по-иному:

— Это Симак?

— Симак, — подтвердил капитан.

— Сам приедет?

— Если официальная версия его не устраивает — обязательно.

— Хорошо, — Шор указала на телефон, — звоните отсюда.

— Вот и ладненько, — мирно резюмировала Лия. — А я пойду?

Маргарита, уже заметно дергаясь, поторопила:

— Иди, иди уже.

Лия ушла, главврач замешкалась у двери, спросила:

— Мне выйти?

— Это ваш кабинет, — напомнил Сорокин, накручивая диск.

Маргарита осталась, совершенно обычным образом послушала чужой разговор. И когда прозвучало финальное и желаемое: «Ждем вас в больнице» — и трубка легла на рычаг, главврач потребовала:

— Расскажите все.

— Хорошо, — согласился капитан, — если вы расскажете тоже.