Там уже завершили разгрузку питания. В «Прометей» еду привозили уже готовой, в специальных емкостях — термосах, бидонах, обычных и утепленных. Поэтому в столовой никогда не воняло ни пережаренным постным маслом, ни кислой капустой, ни комбижиром, ничем иным неаппетитным. Традиционно пахло деревом, свежевымытыми полами, иногда чуть-чуть хлоркой. А дальше — в зависимости от того, какой это был прием пищи: витали ароматы кофе с молоком, свежих сырников, в обед сытно, аж слюнки текли, благоухал борщ или там куриный бульон с сухариками, картошечка с луком, на полдник — выпечка и так далее.

Ряды столов с чистыми скатертями были еще пусты, но вскоре их заставят самыми вкусными вещами. На стенах, обшитых светлой сосной, висели красиво выписанные плакаты: «Все лучшее — нам!», «Твой вклад в светлое будущее — чистая тарелка!», «Каждая ложка — шаг к здоровью!», санпросветбюллетень «Друг здоровья».

Паша проверил — все было в полном порядке, направился к буфету — вот тут порядка не было. Там орудовал сам Знаменский, чей чеканный профиль странно смотрелся под белым колпаком, а массивная фигура — в кипенно-белом халате. Само собой, действовал он привычно, сказывалась сноровка, приобретенная многолетней практикой. Серебровский осмелился пошутить:

— Опрощаетесь, Олег Янович?

Не поднимая глаз, Знаменский дал сдачи:

— Я не из тех вялых начальничков, которые не видят, что у них под носом. Доложи.

— Тархов.

— Что — «Тархов».

— Скончался.

Знаменский скрипнул зубами, раздул ноздри, но показался один из раздатчиков, и подполковник сделал вид, что наслаждается витающими в помещении ароматами. Раздатчик спросил кое-что, получил ответ и убрался.

— Почему так? — процедил сквозь зубы Знаменский.

— Начал болтать.

— Ты назвал его. Ты за него ручался.

— Моя вина. Но, понимаете, так получилось…

— Довольно, — перебил Знаменский, — пора начинать. У тебя все готово?

— Хотелось бы еще как минимум день-другой.

— Пора начинать, — повторил подполковник.

— Мало материала.

— А когда будет хватать?

— Нужно время на восстановление, — с видимым спокойствием объяснил Серебровский, — по протоколу между заборами должно пройти минимум полтора месяца, поддерживающая терапия дает результаты почти немедленно, но постоянная стимуляция гемопоэза…

— Не пудри мозги. Нужен результат. Положительный, Паша.

Снова приблизились чужие уши, Знаменский стих, начлаг продолжил, еще более поднимая и без того вечно приподнятые углы рта:

— Ин витро сыворотка на основе нашего биоматериала показала уникальную избирательность. Она не просто подавляет штамм, она блокирует его механизм репликации, оставляя клетки-носители живыми. Шесть часов!

— Всего шесть?!

Серебровский поправил:

— Целых шесть. Это целенаправленное действие. Это то, с чем можно работать.

Знаменский проговорил тяжело, с чугунным усилием:

— «Работать»? «Работать»?! Что, черт побери, ты предлагаешь?

— Работать, — повторил Паша, — нужен не разовый забор, а стабильный источник.

Знаменский стал белее колпака, опустил голову, спросил глухо:

— Варианты?

— Никаких.

— Скоро кончится смена. Их нельзя держать тут вечно.

Снова дернулся угол рта, полыхнула та же светлая, мальчишеская улыбка:

— Можно искать новых, в том числе в регионах. Оставить нынешних на вторую смену… но это как раз. — Паша сделал паузу, продолжил с нажимом: — Процедурные вопросы.

Знаменский соображал быстро. Усвоив, он улыбнулся в свою очередь, своей улыбкой, не доходящей до глаз, протянул товарищу начлагу накладные на подпись, услужливо предложив свой паркер. И тихо, задушевно произнес:

— Вопрос решается. Обманешь — уничтожу.

Серебровский, расписываясь, также вполголоса объяснил, охотно и без тени страха:

— Уничтожите — останетесь на бобах. Точнее, с ящиком овощей. Мороженных. — И, протянув завизированные бланки, резюмировал: — Начинаем раздавать?

— Хорошо. — Знаменский занялся раздачей.

Вскоре в столовую начали прибывать пионеры — уже переодетые, свежие после зарядки и обтираний, на всех галстуки горят, как маковые поля. Все чинно рассаживались за столы, и перед каждым уже стояла не миска, а фаянсовая тарелка с горячей овсянкой, лежали ломти душистого белого хлеба и — каждому! — порция свежего масла. Причем не тощие стружки-завитки, а полноценные бруски. Что до сахара-соли, то этого добра хватало, и можно было есть, брать и с собой уносить. Первое время с непривычки ребята хапали со столов наперегонки, запихивали в рты, торопливо жевали, закрываясь ладошками, сыпали соль-сахар в карманы. Потом, отъевшись, прекратили.

Серебровский собрался уйти, Знаменский остановил:

— Кто тут основной?

— Что вы имеете в виду?

— Не дури.

— Маковы, Александр и Алексей. Кочергина. Матушкин.

Знаменский подозвал своего шоферюгу, который трудился за раздатчика, повторил фамилии:

— Дополнительно гематоген, сметана.

— Как же… — начал было тот.

— В машине ящики.

— Есть, — шофер отправился было, Знаменский скомандовал:

— Стоять. — И, достав из коробки несколько темно-рубиновых гранатов, протянул четыре штуки.

— Для пущего гемоглобина. Правильно, Павел Ионович?

Серебровский начал:

— Не стоило бы… — Но, уловив красноречивый взгляд Знаменского, смолк.

Пионеры принялись переглядываться — кто-то удивленно, кто-то обиженно, кто-то вообще спросил тонким голосом: «А нам?» У въедливой Гладковой аж нос задергался. Но тут у ворот снова заклаксонили, прибыли наконец неторопливые сыщики.