Стук. Стук. Стук.

Сначала это было просто ощущение — навязчивый внутренний ритм, выбивающийся из общего фона. Тахикардия? Но стук учащался, становился громче, назойливее. Нет, это не внутри, это снаружи. Не сердце это, а шаги.

Кто-то поднимался в его мезонин.

Паша ворочался, пытаясь глубже уйти в сон, убежать от звука: «Спи. Этого нет, не существует», но шаги никуда не девались, и ступени скрипели все ближе. Он зажмурился под веками, стиснул зубы: «Истерия. Не позволю. Я врач. Я…»

Оно было уже за дверью. Она тихо скрипнула, отворяясь. Зажмурившись, он слышал тихое прерывистое дыхание. Кто-то навис над ним. Что-то холодное упало на щеку — Паша не выдержал, подскочил на раскладушке, заорал от ненависти:

— Что?! Что теперь?

— П-павел И-онович, — заикаясь, пролепетала Светка. Это она маячила перед ним, немочь бледная в пионерском галстуке, теребя конец косы.

— Что тебе? — повторил Серебровский и, спохватившись, завернулся в одеяло. — Панночка померла?

Слабоумная перепугалась:

— Ч-что?!

— Небо упало на землю? Жить стало лучше?!

— Я, Пал Ионыч, ничего…

— Раз ничего, то Что! Вам! Надо-то?!

Она набрала полную грудь воздуха и заблажила:

— Я не могу! Я тоже хочу стать доктором! Прямо как вы!

Затряслись уже не только руки, всего колотило от ярости и брезгливости. Накатывали волны страха — давнего, похороненного, зацементированного. «Это что, снова? Опять?! Где ж я так нагрешил…» Паша взял себя в руки, заговорил без гнева и воплей, своим обычным тоном:

— Тэк-с, диагноз вижу. Будем купировать острое состояние.

Дотянувшись до стола (славно, что кабинет маленький), он забрал с него свое барахло, прикрываясь одеялом, привел себя в порядочный вид. Уже застегиваясь, он продолжал спокойным, доброжелательным голосом врача:

— Я прошу вас явиться в медпункт завтра с утра, скажем, около одиннадцати. После утренних процедур.

— Я приду, приду! — заблажила она, ломая пальцы, глядя с глупым обожанием. — Обязательно приду! А зачем?

— А затем… — Он демонстративно распахнул дверь и добавил коротко: — На выход. — В ответ на недоумевающий, растерянный взгляд объяснил: — Вы не можете не понимать, что все это глупости. Ночью такие разговоры не ведутся. Хотите стать доктором — извольте являться на работу выспавшейся и бодрой. Учитесь работать с пациентами. Если же вы не хотите спокойно работать, завтра с утра — с чемоданом на выход, и домой.

Но эта ненормальная к голосу разума прислушиваться отказалась, то ли наигрывала, то ли свихнулась всерьез:

— Прогоните — я повешусь! Утоплюсь! Под поезд брошусь, ясно?

Услышав эту блажь — такую до боли знакомую, такую страшную, — он испугался до колик. «Твою ж мамашу, опять?! Вот ведь поганка, угораздило же меня».

А она к тому же вырвалась, кинулась на балкон и даже ножку свою цыплячью задрала на перила.

Паша лихорадочно перебирал варианты — их не было. Сейчас и эта впадет в амок, как и та, на фото. Кинется с балкона — не убьется, но покалечится, уляжется. Повесится, как обезьяна, оставив сопливую записку или что там?

«Черт. Бешеные! Бессовестные! Остановить это все, заморозить… но как?!»

Тут выключились все эти неконструктивные ярость, страх, отчаянье, осталось острое, как скальпель, озарение: «Погоди, так ведь… удача?! Истеричная, преданная до соплей, дурноголовая. Да, опасно. Но при правильном применении — нет. Старательная, чистоплотная, стерилизовать умеет. А ведь мысль!»

Паша развел руки, как бы сдаваясь. Расслабил мышцы физиономии, улыбнулся — и тотчас, ликуя, увидел, как и ее лицо поплыло, бешеные глаза повлажнели, рот оскаленный закрылся, губы вспухли.

«Ах ты кукла ватная. Просто молниеносная реакция». И он ласково начал:

— Света, простите меня. Я очень устал, и потому…

Она тотчас отлепилась от перил, ногу поставила на пол и шатнулась к нему, ломая пальцы:

— Нет-нет, это вы простите!

Он просто сказал, шагнув на балкон:

— Давайте забудем. — И, предупреждая очередной виток истерики, добавил умиротворяюще: — Пока. Пока вы спокойно работаете. Делаете то, зачем вы здесь.

Девчонке и этого хватило!

— В-вы не представляете, как мне тяжело, — всхлипнула она. — Я одна… все, все против меня… даже Оля, а ведь подруга. Даже Настя!

— Чем же они вас обидели?

— Мне стыдно.

— А я приказываю, как начальник.

Что уж там у Светки перещелкнуло в голове, но она, не раздумывая, совершила подлость и предательство — только ради того, чтобы пошло, по-бабски набить себе цену.

— Приходил один человек.

— Какой?

— Мой бывший… ну друг.

— Надо же.

— Да, и он требовал, ну… чтобы я ушла с работы. Сидела дома, его ждала, пока он катается по командировкам. А у меня работа, важная, вы же понимаете?! И вообще, мне практика нужна! Я в медицинский хочу!

— Конечно. Вы незаменимый сотрудник. И что же, ваш… кхм, бывший понял вашу позицию?

— Нет! — горестно воскликнула она.

— И что же дальше?

— Тут выпрыгнул ненормальный Тархов и случилась прекомичная сцена.

Серебровский, который, само собой, был в курсе событий, подивился: откуда у этой драной кошки с окраины такая лексика — заслушаешься. А уж сколько наглости, самоуверенности… Или это он в тайге так безобразно отстал от жизни? Светка же продолжала разливаться соловьем о себе любимой:

— …и вот Оля устроила ужасную, просто нетактичную выволочку, а Настя ее поддержала. А еще подруга!

— Понимаю. Это в самом деле неприятно. Но друзей надо извинять, такие правила.

— Я постоянно, постоянно их прощаю! Они не ценят и только наглеют.

— Я ценю, — заверил Паша.

— Спасибо. — Рев сходил на убыль.

— И, раз уж у нас такой хороший разговор получился, вы меня должны извинить. Я очень устал.

Светка с готовностью воскликнула:

— Да-да, конечно! Спасибо, что выслушали, а вы… вы всегда можете на меня положиться!

«Чур меня», — подумал он, сказав вслух:

— А вы на меня. Я всегда за вас, и даже не сомневайтесь. И… из вас получится хороший доктор. — И все, уже без малейшего сопротивления она убралась. Было слышно, как она веселой козой скачет вниз по лестнице.

Паша потер лоб, произнес банальное: «Фу-ты, пропасть» — и принялся раздеваться опять. Но не судьба была ему успокоиться прямо сейчас.

Снизу раздался дикий гвалт. Он снова влез в брюки, натянул опостылевший, несвежий уже свитер, сбежал с лестницы. Нет, не просто шум — форменный скандал это был.

«Интересно». Паша спустился вниз, но решил не выходить, а прилип к стене в глубокой тени, прислушиваясь.