Паша вышел из третьего корпуса, где выслушал бред про Пиковую даму, которая спустилась по лестнице, нарисованной на зеркале, выперлась из этого самого зеркала и теперь шлялась по лагерю, заглядывая в окна.

А все-таки устал. И спать охота. Увлекаться кофе уже опасно — могут начаться пионерские галлюцинации. Шея затекла, Серебровский запрокинул голову, разминаясь. Небо-то какое, все в пелене, и давление повышается — вот тебе и три вспышки коллективного безумия, для дураков и дурочек — необъяснимого и пугающего.

Хотя, признаться, и ему не все понятно. Шурикова «черная простыня», скорее всего, классический спазм гортани на фоне гипервентиляции, плюс тактильные галлюцинации — прикосновение — стандарт при панической атаке. Почему простыня — ну а что еще могут надумать эти пионерские дети? Читают по слогам, воображения никакого, за последнее время они только и видят, что палаты да койки.

«Зеленые глаза» Люськи — это чисто его, Пашина, недоработка. Надо настоять на том, чтобы или не присылали по ночам машину, или снимали эти дурацкие светофильтры. От кого они тут маскируются? Когда трофейный «Хорьх» Знаменского плывет по сумеречной дороге — бесшумно, как тать в ночи, да еще и не с нормальными фарами, а с тусклыми зелеными огнями, то кто угодно заикой может остаться.

«Правда, она жалуется на вспышки, — вспомнил Паша, — пятна, которые бегают. С чего им бегать? Машина проехала, «глаза» должны пропасть. Возможно, вследствие микроскопических кровоизлияний в сетчатку после процедур. Объяснимо».

Надо настоять только на дневных визитах. Не нужен этот лишний ажиотаж. И без того будет масса хлопот с этой секретностью, нужна же уборка до и после, стерилизация, белье-тряпки стирать — где брать руки?

Паша провел по лицу, смахивая липкую влагу. Зудил в мозгах этот последний случай — с Пиковой дамой, — по его поводу не было уверенности, это самый неудобный казус. «Галлюцинации на фоне истерии? Но они не маленькие, во всем прочем разговаривают разумно, объясняют четко, детально. Или просто недоразвитые мозги проецируют внутренние образы?»

Да, но они бормотали: Дама выглянула из зеркала, заглядывала в окна.

«Да ну, бред. Истерия. Зеркальная поверхность могла создать оптическую иллюзию, игру теней от уличного фонаря…» — но упорядоченный ум тотчас выловил логический скачок. Зеркало висит напротив окна, и зеркало не создает образы, оно их отражает. Должен быть источник.

Что же, кто-то рыскает под окнами. Некому. Да и как сюда попасть? В общем, пока неясно было, к чему пристегнуть эту Даму.

«Ну и пес с ней», — решил Паша, входя в главный корпус.

Дверь на новеньком доводчике захлопнулась с глухим окончательным стуком, отсекая от внешнего мира и звуков — сверчков, шепота липких листьев, грозы, которая тяжело ворочалась под небесами.

Внутри дома царил мир. Полы чисто вымыты, пахнет влажным деревом, несет из медпункта успокаивающей химией — хлорка, эфир и прочее.

Паша шел, избегая наступать на светлые квадраты лунного света, и вдруг понял, что не слышит собственных шагов. Он помассировал виски, потер уши — звуки появились, но отдавались гулко и одиноко, будто он шел по тоннелю.

«Сорок восемь, сорок девять…» — мозг автоматически вел этот бессмысленный счет.

И тут он услышал еще кое-что. Сначала показалось, что это просто эхо, игра воображения. Но нет, через два его шага раздавался третий. Паша замер с поднятой ногой — снова тишина, звенящая и напряженная, поглотившая звук его затаенного дыхания.

Паша сделал шаг — и четко, неоспоримо прозвучал еще один шаг. Не позади, а рядом, будто кто-то шел невидимо, в такт с ним. Еще шаг — и снова та же история. «И у тебя истерия. Слуховые галлюцинации на фоне переутомления». Но врач испарился, остался мальчишка из детдомовского барака, который знал точно: когда счет шагов дойдет до ста, тебя не станет.

«Что за чушь в мозги надуло». Он шел, невольно ускоряясь и уже стараясь не скрипеть — бесполезно. Чьи-то шаги подстраивались под его ритм, но не тяжелые, сухие, чокающие, костлявые.

«Семьдесят два. Семьдесят три…» — он не слышал своих шагов, только чужие, и внутренний счет шел, неумолимый, как метроном.

Ему казалось, что бежит, на самом деле он еле отрывал ноги от пола, тащился еле-еле, чинно впившись туда, где виднелся выход на лестницу в мезонин. Этот темный пролет казался лестницей в светлый рай, и его сердце, здоровый, береженый мотор, изученный до последнего клапана, колотилось в горле, сбиваясь с ритма.

Девяносто. Девяносто один…

Он даже ощутил дыхание на затылке, взмокшем от пота.

Девяносто восемь.

Он влетел на лестницу, хватаясь за перила, буквально втаскивая себя вверх по ступеням. Влетел с последней в мезонин, с силой захлопнул дверь, прижался к ней спиной, прислушиваясь.

Безмолвие.

Счет оборвался на девяносто девяти. Не догнал на этот раз.

Ужасно дрожали руки, он засунул ладони под мышки, дышал так, как учил детей. Потом подошел к раковине, плеснул воды в лицо, поймал свое отражение в зеркале — бледная искаженная образина.

Паша смотрел-смотрел, от души, как по чужим, отхлестал себя по щекам, спасаясь от подкрадывающейся истерики.

«Ну и рожа. Как этот… вожатый с вывернутым лицом, всегда улыбается».

Паша резко отвернулся, так резко, что все поплыло перед глазами. «Бред. Бред и чертовщина. Антипростынное, себе, лошадиную дозу».

А еще лучше — поработать, предварительно заранее разложив раскладушку. Очень удобно спать там, где думаешь — мысли, не находя выхода, продолжают работу во сне, выдавая неожиданные решения. Он устроился за столом, расчистил место: «Сейчас сообразим, как писать жалобы на черную простыню, зеленые глаза и прочую пионерскую чушь — это как раз просто. Нет мыслей о том, как вносить основную процедуру, которая предшествовала приступу».

Никто не собирается это записывать. И все-таки мысль работала: «Введение активированной аутологичной сыворотки…» — не пойдет, «проведение курса гирудотерапии с сопутствующим забором биоматериала для…» — для чего? Ну пусть будет просто анализ…

Это формальности. Мозг заполнял другой, невидимый реестр. Столбцы были те же, но строки — другие. Паша швырнул ручку в подставку, как копье.

Глаза с фото сверлили. Он встал и заходил туда-сюда по кабинету и все ловил этот взгляд — неподвижный, наследственно-фиксирующий. Стоило повернуться спиной, как в затылок впивался тот же самый взгляд — два ледяных буравчика, вкручивающихся в основание черепа.

«Это бумага и усталость, — напомнил он себе, — бумага и усталость, свет, угол и тень…»

Хватит. Чистейший бред на фоне длительной психотравмирующей ситуации, побочных эффектов, недосыпа.

С безумием не спорят. Его купируют.

Паша полез в сейф, достал флакон снотворного — поставил на место. Химический сон сейчас ни к чему, слишком похож на смерть. А вот коньяк, подаренный кем-то сто лет тому назад, — пожалуй, что и к месту. Паша налил полный стакан, опрокинул — не для удовольствия, для удара по мозгам. Огонь разлился по жилам, ледяной спазм отошел, хмель немедленно придал сил.

— Хватит, — сказал он вслух и с силой, с остервенением шлепнул рамку лицом вниз.

Сделано. Отогнал призрак, но ненадолго. На обороте фоторамки было выведено его собственным почерком: «ПОСТАВЬ КАК БЫЛО».

Когда он это написал — не помнил. Медленно, будто против воли, он потянулся к фото, позволил ему снова встать на место — а как иначе? Оно здесь царит, все ради него.

Паша стащил брюки, свитер, бросил все на стол и сам рухнул на раскладушку, провалился в сон, черный и безвоздушный, с благодарностью, как в небытие. Но не судьба.