Светка летела по ступенькам — вниз, но одновременно парила в небесах. Сердце распевало гимны, в пылающих ушах звенели волшебные слова: «я ценю», «всегда за вас», «из вас получится хороший доктор»…

Он не гонит, не смеется над ней — значит, есть надежда на его внимание! Ведь это он настоял на том, чтобы оформить ее вожатой. Незаменимая, сказал он. «Не-за-ме-ни-мая!» — повторяла Светка слоги, они искрились и пьянили. В глубине души она уже, важная, расхаживала в белоснежном отутюженном халате по больнице. Главный врач? Почему бы и нет. Или все-таки терапевт? Или… Она выпорхнула с лестницы — и тотчас сдулась.

Стоял Тархов и ждал. Так-то он обычно опрятный, гладко выбритый, пахнущий свежим мылом и одеколоном, но Светке показалось: какой же он поганый! На морде черная щетина, на шее полотенце, сам в майке, отовсюду лезет шерсть, треники пузырятся на коленках, тапки на босу ногу. К тому же держал в руке какой-то сверток и протягивал, как пропуск в рай.

— Что надо? — спросила Светка, а ноздри сами по себе затряслись, как у голодной дворняги.

Он шагнул, развернул салфетку:

— Булка. С изюмом. Тебе.

А кому же еще! Пышная, прекрасная булка, с огромным, просто невозможным количеством изюма. И сверху лоснящаяся, румяная, щедро засыпанная аппетитными крошками. И не на машинном масле, от которого гнилая икота, а на чистейшем коровьем!

Глупый Тархов сделал еще шаг:

— Держи. Ты ж вечерний кефир пропустила.

Разумеется, она взяла булку. Вроде давно с кормежкой нет перебоев, а она никак наесться не может.

— Спасибо, — сказано было высокомерно, и все-таки Тархов расцвел, как подсолнух, вспыхнул улыбкой, щербатой, милой.

Светка отщипнула кусок, положила в рот — ой-ой! Что за вкуснотец, слов нет! Тархов подождал, пока она прожует, и начал:

— А ты… зачем сюда? В пустой корпус, ночью. Это что, по работе или…

Голос у него все еще был тихий, уважительный, но Светка ясно слышала такой же грубый, грязный намек, как у Яшки. Как Яшка, он смотрел, как Яшка, нагло требовал отчета — кто? Дурак с куском теста?! И у кого — у нее, друга, доверенного лица ЕГО, Самого?

Немедленно перестав жевать, она заносчиво спросила:

— А на каком таком основании вы, Тархов, требуете каких-то объяснений? Вы мне не начальник.

Он тотчас сник и увял, опустил голову:

— Так-то верно. Но… разве можно? Ты же говорила… я думал.

— На-а-адо же! Вы что же, и думать умеете?

— Я тебе не врал. Я готов ждать. Я знаю, я тебе неровня, но я человек честный, я подожду, пока подрастешь. Чтобы, значит, все как у людей. А ты ночью, да еще куда? К нему… или все-таки по работе?

Вообще он сам подсказывал ответ, умолял о нем. Но Светка услышала иное: этот кусок мяса, вообразивший себя человеком, так говорит о самом замечательном Человеке на свете?! А прожевав кусок, докумекала, что имеется в виду еще кое-что. Глупая булка и слова о каком-то «ожидании» — это предъявление прав на ее новую, блестящую жизнь? Они что все, серьезно думают, что она будет вечно ждать одного из командировок, а второго — пока он решит, что она достаточно взрослая для него?

Светка отчеканила:

— Врете! Ничего я не говорила, не обещала, — и, подумав, добила гвоздь в крышку гроба: — Завалите свой рот, когда говорите о начальнике лагеря. Он человек, а вы тряпка половая.

Он, сузив глаза, изобразил плевок на чистый пол, но сдержался, а вот заговорил совершенно по-другому:

— Вот оно что. Я решил, что наконец чистую встретил, а ты шкура похлеще других.

Ну, к обзывательствам Светка привычная, хотя не к таким взрослым, отбрила:

— Хам, дурак и бычара. Подавись. — И прежде, чем сердце кровью облилось, швырнула ему под ноги надкусанную булку.

Тут он сказал деловито, как о решенном сказал:

— Поговорим. — И сцапал ее за запястье. Мало того что сцапал, еще и подтащил к себе. Стало больно, тесно, противно — Светка дернулась, взмахнула свободной рукой. И полоснула отросшими ногтями прямо по глазам, по щекам.

— Прекратить, — негромко приказал начлаг Серебровский, возникая из тьмы, — что за бедлам, граждане?

Светка, не в силах вынести этого контраста — между его светящейся чистотой и их грязной, убогой ссорой, — бросилась бежать, шлепая тапками. Хлопнула дверь.

Тархов даже головы не повернул, закрывая лицо руками. Паша скомандовал:

— Клешни убери!

Тот подчинился, Серебровский увидел глубокие кровящие царапины, оценил: «Ах ты падаль. Нарочно треснула, с силой, злобно, целила в глаза».

— Тарх, тебе не стыдно? Взрослый мужик. И так стлаться, да перед кем? — сказано было совершенно искренне.

Тархов попросил, спокойно и зло:

— Ты-то помолчи, а? Коновал ты потрошеный, мало тебе Верки? Опять за свое.

— Тарх.

— …И что они все к тебе липнут? Что в тебе? И эта туда же. А я-то разлепещился, поплыл, думал, моя…

— Тарх, потише. Девчонка просто решила, что мечтает стать врачом. Вот и… ходит хвостиком, — тихонько сказал Паша, уставший уже и от этой бессонной ночи, и от истерик.

— Что ты мне сделаешь-то? — миролюбиво спросил тот. — Не в лагере, не в тайге. Я не япошка подопытный, я ж могу…

Серебровский прервал:

— Ничего ты не можешь. Не грохочи зря. Маши руками-ногами на свежем воздухе да на баяне наяривай — все, что можно тебе. Или забыл, почему ты тут? Забыл, где ты должен быть?

Тархов снова осел:

— Ладно. Понял.

Паша, сунув руки под мышки, излагал, как скучный, но важный урок:

— А вот придут, спросят: почему не на зоне, гражданин зэка? Не попутал? Я ж тебя, как своего человека…

— Я не твой.

— А чей же, дорогой? Ты тут не сбоку припека, а штатный сотрудник, на три ставки оформлен. Сиди уж мирно. И послушай. — Тут Серебровский положил руку ему на широченное плечо, сжал пальцами трясущимися, но по-прежнему сильными: — Ни полмизинца твоего она не стоит.

Тот поднял глаза, воспрял духом:

— Что же, она тебе… ни того?

Паша вздохнул, уже по-доброму сказал:

— Ну олух же, — и, переборов брезгливость, потрепал по сырым от пота волосам, — если она и сейчас глупая, пустая бабенка, то что из нее вырастет, а?

— Прав ты, Паша.

— Как всегда. Пошли, царапины подрихтуем, а то ну как с утра в милицию побежит, с такой станется.

— Пошли, — отозвался Тархов. Он снова опал и голову повесил.

Паша отпер медпункт, свет зажег, указал на табурет:

— Ты тут сядь, а то грязи своей занесешь.

Тархов сел и свернулся, как больной пес.

Паша же прошел в помещение, достал и нацепил перчатки, маску, отворил сейф с медикаментами, вытащил из дальнего потаенного угла пузырек из темного стекла.

Он вышел, скомандовал глуховато, через маску:

— Подними рожу-то и глаза прикрой, чтобы не щипало.

Тархов подчинился, зажмурившись, подставив исцарапанное лицо, ожидая знакомого жжения спирта, обещающего очищение и исцеление. Но жидкость была без запаха и не щипала. Не торопясь, аккуратно, с хирургической точностью провел Паша влажной ватой по кровящим дорожкам.

— Ну вот, молодец, — ласково сказал он, — теперь все будет хорошо.

Тархов глухо возразил:

— Не будет.

— Будет. Исключительно хорошо. И тишина, — пообещал Паша.