Ночь лежала густая и, как влажное шерстяное одеяло, липла к коже. Казалось, что дышишь не чистым воздухом, а испарениями тяжко спящей земли. Бледный лунный свет пробивался через вымытые, запотевшие стекла, отбрасывая на пол ужасно ровные пятна. Ни ветерка, ни движения, ситцевые занавески висят как паруса в штиль.

Но скоро гроза. Она уже ворочалась за черной стеной леса.

Ольга спала на веранде, на раскладушке. Душно и тревожно.

Вот она стоит на какой-то поляне, то есть опушке, залитой вроде бы веселеньким, но неестественно ярким, режущим глаз светом. Из лесу идет Колька, да еще не такой, как надо, — хмурый, колючий, — а сияющий тихой, ясной и совершенно не своей улыбкой. Он протягивает руку, и в ладони его лежит крохотный, еще слепой птенец, трепещущий в такт своему маленькому сердечку.

— Зачем ты его взял? — спрашивает Оля, и Колька отвечает, но голос не его, глубокий, глухой, точно сквозь плотное одеяло:

— Потому что это надо другим. И видишь — он не боится. Совсем не боится.

Свет разом меркнет, точно его хап — и поглощает тьма чащи. Колькино лицо искажается, он шевелит губами, уже без звука, и его фигура начинает распадаться, истаивать.

— Стой! — Она пытается ухватиться за его руку, пальцы ее проходят насквозь, лишь птенец, уже мертвый, выпадает из призрачной ладони…

Ольга проснулась от крика — высокого, пронзительного, не несущего ни слова, ни смысла, только боль и жалоба. Поспешно утирая слезы, она накинула на сорочку ситцевый халат и метнулась в палату к мальчикам.

Снова Сашка? Или Алешка? Она их вечно путает, похожи, как два птенца из одного гнезда. Один из них бился на койке, рот в крике, будто разорван, глаза распахнуты, полны лунного безумия, синеватые пальцы цепляются за шею, будто отрывая что-то. Крик стих, вместо дыхания — короткие, захлебывающиеся хриплые спазмы. Рядом на койке сидел точный его двойник, беззвучно плакал, тоже задыхаясь, как бы за компанию. Точно один призрачный мучитель, выбрав одного, терзал их обоих, они ведь одно и то же.

И не только их. Остальные мальчишки, перепуганные спросонья, Олю пугали — один, уткнувшись лицом в стену, якобы спал, а спина дрожала, как в судорогах, смотреть на него было больно. Двое других сбились на одной кровати, не плакали, не кричали, один обнимал другого, и несся его тихий, монотонный шепот. Бессвязный поток слов, обрывков заклинаний против тьмы, только они не утешали, а как бы заражали окружающих страхом.

Из палаты девочек доносились тихие шорохи, но там было дисциплинированно тихо. Только старшая из девчат заглянула в дверь, позвала ломким голосом:

— Оля…

— Цыц, — сгоряча приказала Ольга, укачивая бедного мальчишку, но тотчас попросила: — Иди в палату, скажи всем, что все хорошо.

— Что хорошо? — пролепетала девчонка.

— Все, — твердо заявила вожатая.

В палате появился сам по себе Наполеоныч. Никак нельзя было привыкнуть к тому, что он вот так, будто сгущался из воздуха, и к тому, что в любое время дня и ночи он при параде — никаких пижам-подштанников, брюки, рубашка или свитер. Когда ситуация требовала, как сейчас, то и белый халат. Бережно забрав у Ольги мальчишку, он посадил его обратно на койку, удерживая, чтобы не упал, говорил спокойно, даже с укором:

— Что это ты, Шурик, народ пугаешь? Ну-ка, дыши, как я тебя учил — и раз, и два, ладошки вверх, тяни носом.

И странное дело: слушая его голос, мальчик немедленно перестал биться в судорогах, и послушно делал диковинное упражнение, сопя носом, а заодно умудрялся жаловаться:

— Пал Ионыч, опять она пришла!

— Вот эта, что ли? — пошутил Серебровский, кивнув на Олю.

Та вымученно улыбнулась.

— Не! Ч-черная П-простыня!

— Не ходят простыни, — напомнил начлаг.

— А она пришла! Душная-предушная! Хотела меня удушить! Я от нее, а она за мной, глаз у нее нет, а видит все! — Сашка уже тараторил, то есть дышал совершенно нормально.

— И шлепало за окном, — сказал тот, который так и лежал лицом к стене, — шлепало, как будто мокрое белье по ветру.

— Хорошо, — Серебровский достал бумажку с порошком, — от черных простыней обычно принимают антипростынное, и обязательно белое… Оля, водички, пожалуйста. Ну-ка, скажи: «А-а!»

Ольга, подав стакан воды, вышла из палаты, потом вовсе из корпуса. Самой было удушающе плохо.

Хорошо все начиналось, прямо мечта. Оля, вспоминая прошлые пионерлагерные опыты, не могла не нарадоваться — и ребят немного, всего-то двадцать человек, от восьми до двенадцати лет. Долго думали, как их распределить по отрядам. Решили — просто по жребию, так, чтобы в каждом из трех отрядов оказался более взрослый пионер, который при необходимости мог помочь вожатому. Но управляться с ними было просто. Все были знакомые, из других районов никого не было. И все серьезные, смирные — ну а какими они могли быть, после таких-то болячек?

И все, буквально все в лагере уже было — и прекрасные палаты, и горячая вода в кранах и в душевой. А если не было, то появлялось, как по волшебству. Старое белье не надо было стирать, а полагалось складывать в особые кофры — они исчезали, оставляя взамен наисвежайшее, крахмальное. Отдельное удовольствие было его заправлять.

Мыть посуду тоже было не надо. Ни в палатах, ни еще где-то убираться, как это было в фабричном лагере, было без надобности — приходила молчаливая безымянная тетя-техничка, наводила стерильность и исчезала. Очень ловко она со всем справлялась, поспевала повсюду и растворялась невесть куда. Приходящая, незнакомая.

Сначала вожатые — Оля, Светка, Настя — разместились на бывшей тихоновской даче, там было просторно и очень удобно.

Жизнь была легка и чиста, утопала в солнце. Утро начиналось с горна, все выбегали на линейку, весело делали зарядку — все шло как по маслу, даже если маленькие растяпы путали на линейке право и лево. Далее — водные процедуры, нестрашный медосмотр, завтрак — каша на молоке, яблоки, прочее объедение. Ну и дальше… вообще распорядок дня был мягким, приспособленным для ребят, чьи возможности и силы ограниченны.

Обязательным был только медосмотр с утра. Пару раз пришла врач из больницы, потом сам Наполеоныч проводил медосмотр. А дальше — благодать: погуляли, поиграли, пообедали, поспали, поели, позанимались в кружках, по вечерам — костры, песни под баян. Кстати, сторож, встретивший Ольгу в первый раз, — Тархов со странным именем Совет — оказался в одном лице и музруком, и физруком, и душа-парень. С ребятами возился с огромным удовольствием, знал много игр, умел отлично играть на баяне и знал много веселых песен.

Если бы не Светка…

…И, кстати, о Светке. Она как раз притащилась из соседнего корпуса, заблеяла:

— Как дела?

— Да все то же… — начала было Ольга и замолчала.

На веранду вышел Серебровский — и Светка вспыхнула сигнальным фонарем. Гладкова, подавив вздох, спросила:

— Все в порядке, Павел Ионович?

Начлаг, как бы размышляя вслух, произнес:

— Нельзя сказать с уверенностью, но предсказуемо. На фоне астении случаются такие спазмы, сопровождаемые некоторым образом… галлюцинациями.

Хотелось спросить, с кем это он разговаривает, но Оля сухо соврала:

— Понятно.

Серебровский, старательно не глядя на Светлану, спросил:

— У вас что, Приходько?

Светка пропищала:

— Зеленые глаза.

Он чуть запнулся, потер переносицу:

— Зеленые… что? Что еще за новость?

Светка доложила:

— Малинина повесила на стенку фото дедушки, погибшего на фронте, а Кочергина плачет каждую ночь, говорит: он всех задушит глазами.

— Какими глазами?

Та совсем съежилась:

— Зелеными. Что бегают по стенке…

— Посмотрим. — Начлаг спустился с крыльца, направился в корпус Светки. Ее унесло за ним легким листом.

И вот Светка.

Ее хотелось придушить черной простыней. Никогда в жизни она не делала столько глупостей. С Анчуткой они расплевались, и Светка, чтобы не простаивать, немедленно втюрилась в Наполеоныча. Окончены поиски героя, вот он! Ее глупая жизнь обрела высший смысл и упорядоченность, строго на два режима: «ОН тут» и «ЕГО нет». Нет, дело не в том, что она втюрилась в том самом смысле. Она решила следовать ЕГО примеру во всем. Точнее, стать доктором. А пока — от и до повторять повадки своего кумира.

Когда ОН был «тут», Светка превращалась в верную шавчонку, которая не видела хозяина целых восемь часов. Повизгивая, метя хвостом, завязываясь в узлы и вытягиваясь в струнку, девчонка ловила каждый жест. На планерках она еле сдерживалась, чтобы не аплодировать каждому его слову. Начлаг, потеряв терпение, теперь передавал свои пожелания по организации работы Оле. Это новшество привело к невидимым миру истерикам. Светка нередко выходила с утра на построение опухшая и зареванная, как матрас барышни-институтки.

В режиме «ЕГО нет» все было еще хуже — Светка иной раз просто впадала в оцепенение, глядя в никуда, точнее, в ту точку, где ОН только что был. И мятый несвежий галстук висел горестно, не по-пионерски, смущая детей. До нее приходилось буквально докрикиваться — неважно кому, Ольге или ребятам. Кружок чтецов-декламаторов пришлось закрыть: она забывала даже давно и накрепко заученные стихи.

Самое отвратительное произошло тогда, когда она решила — изящно, как дорожная тумба, — ответить на ухаживания Тархова. Глянулась она ему прямо до невозможности, хотя вел он себя как положено взрослому человеку — носил ей булки, яблоки, пел песни, которые она заказывала. Но ведь симпатии не спрячешь, и она прорвалась самым пошлым образом.

Анчутка перед отъездом в командировку вызвал эту психическую на разговор — в то время она еще уходила на ночь домой, это потом окончательно разругалась с мамой Аней, и та выставила ее вон. Яшка ссыпался с Санькиной голубятни, воодушевленный, обновленный, готовый все простить — даже то, в чем был виноват сам. Светка пришла на разговор замороженная, прямая как швабра, с наетыми на булках и с трудом втянутыми щеками.

В общем, смысл был такой: она, Приходько, — что-то одно, а Анчутка — нечто совершенно другое. Хотя и нехорошо подглядывать, но что делать, если хочешь быть в курсе важного? И потому Ольга и подглядывала, и подслушивала.

Слов, правда, не слышала, но пантомиму видела и читала, как книгу. Анчутка, все еще целиком полагавшийся на свое обаяние, пытался достучаться до упрямицы, та сохраняла ледяное спокойствие и высокомерие. Ольга, которая знала этих двоих вечность, за обоих болела собственной исстрадавшейся душой, глотала слезы, глядя на эту беду.

Анчутка сначала уговаривал, потом — судя по позе (руки в карманы, шея вытянута, как у борзого страуса) — начал не то что угрожать… но угрожать. Разумеется, не мордобоем, не расправой, но тем, что прямо сейчас уйдет и больше не вернется, — на этом месте Оля не выдержала, расплакалась, пусть неслышно. Светка же, к немалому удивлению, стояла насмерть с такой миной, что Яшка не выдержал и ухватил ее за рукав блузки и дернул — негрубо, не угрожающе, скорее просто убедиться, тут ли она, понимает ли, о чем речь.

Вот тут Тархов и вылетел из сторожки, и получилась глупая драка. Тархов был старше, сильнее, Яшка — злее и ловчее. Битва выходила страшная и нешуточная: в пыли дороги клубился шар-колесо из рук, ног, голов, вылетали из этого месива жуткие слова и кровавые сопли.

И что самое страшное: Приходько стояла королевой, отставив ногу, задрав подбородок, и смотрела на это смертоубийство спокойненько. Пока Ольга соображала, что делать, сорвалась с цепи овчарка Карай. Он врезался в драку, и через какое-то время Яшка уже лежал на лопатках, придавленный огромными лапами, отворачиваясь от слюны, капающей с клыков.

Ольга, придавив стыд, вышла и скомандовала:

— Приходько, вернитесь в лагерь. На вас, Тархов, я докладную подам. А вы, Канунников… — Тут увидела Яшкины глаза, застыдилась до смерти и мысленно была готова встать перед ним на колени! Но было понимание того, что сейчас она начальник, и обязана, и ничего более.

Яшка, поднявшись, сплюнул красную юшку и ушел.

Ольга, помнится, повернулась к Светке — та хлопала рыбьими своими глазами и была до ужаса, до тошноты противна! Не повернулся язык высказать ей все, что думалось о ее поведении. Лишь Настенька, честная душа, тихонько сказала:

— Нехорошо же.

И вякнула неузнаваемая Светка:

— Не твоего ума дела. — И, глянув через плечо, как через соболя-песца, царственно спросила: — Совет, вы идете?

И пошел дурной Совет, и с тех пор все пытается излить ей свою душу, а эта вертихвостка над ним издевается. Он хоть и в возрасте, лет двадцать пять, но ужасно славный, добрый, и честный. Он не заслуживает, чтобы так с ним игрались, как с общажным отбросом. А она с ним воркует — правда, только когда восходит на горизонте Наполеоныч.

Ну откуда, откуда она набралась таких дамских пошлостей?!

…Оля устала смертельно, все в мире надоело, нет никаких желаний, кроме как забыться и заснуть. А еще лучше — махнуть через дощатый забор, домой. К Кольке.

Нет, невозможно.

Она без сил опустилась на ступеньку крыльца, влажную от ночной росы, почему-то не ощущая ни холода, ни сырости. То ли от недосыпа или потому, что чуть отпустило напряжение, внутри стало тихо и пусто, голова — легкой, веки — тяжелыми. Какое-то время она, должно быть, так и проспала, пока не застыло то, на чем сидят. Оля как раз мутно соображала: «Пойти, что ли, на раскладушку? Ну их всех к черту» — и тут увидела что-то.

Сперва — лишь смутное движение в тумане, который стлался между елками и кустами. Затем стал отчетливым силуэт — фигура протяженная, с неопределенными очертаниями, изменчивая, несомненно живая, как туман, только черная-пречерная. Эта фигура скользила в тени, а потом луна вышла из-за туч, бледный и обманчивый свет выхватил из тьмы снежно-белую маску с дырками вместо глаз.

Оля потрясла головой, поморгала, поднялась, спустилась на одну ступеньку, на вторую — и остановилась, позорно не решаясь идти дальше. Не то что было страшно — это было ощущение противоестественной, абсолютной неправильности. Все равно как если бы вместо ноги оказался нос или вместо луны — квадратная дыра.

Галлюцинация от усталости? Мираж? Но вот он — холодный серый туман, он реален, и влажные ледяные ступени — осязаемы, а фигура, которая застыла шагах в ста, — она материальна, можно камнем добросить.

«А между прочим…» — Оля поискала глазами, но вокруг ужасная чистота, ни камешка.

— Сбрендила от усталости, — вслух произнесла она, и показалось, что голос у нее глупый, дрожащий и позорный.

— Привет, — чуть слышно произнесли рядом, она чуть не взвизгнула. Совершенно обычная, осязаемая Настя, с шерстяным платком на плечах. Как всегда, спокойная, разве чуть осунувшаяся, с синяками под глазами, она подошла к крыльцу, спросила:

— С кем разговариваешь?

Оля заставила себя глянуть ТУДА — но там уже ничего не было, только туман.

— С тобой, — отшутилась она. — У вас что?

Настя вздохнула.

— У нас Пиковая дама.

— И что это такое?

— Да вот, мальчики пробрались в палату к девчатам, накалякали на зеркале мылом ступеньки и пику, и ночью, мол, в окно влезла Пиковая дама.

— И, натурально, всех задушила? — кисло закончила Ольга.

Честная Настя поправила:

— Нет, не всех. Но Павлу Ионовичу надо посмотреть.

— Надо так надо, он во втором корпусе, потом может и к вам. — И Оля, чуть саркастично пожелав доброй ночи, ушла.

Уснуть долго не получалось, все чудились то шепот в палате (где все спокойно спали), то шорох под окнами, то ли шелест травы, то ли легкие шаги. И когда удалось все-таки заснуть, слышался снаружи влажный, прилипчивый какой-то шлепок, будто о дощатую стену стучала тяжелая от сырости простыня.

Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Оля выдернула из-под головы подушку, прижалась щекой к брезенту раскладушки, подушкой зажала ухо. «Чушь. Самовнушение. Истерика. Утомление…» — и, повторяя эти заклинания, она все-таки умудрилась уснуть.