Остапчук пришел на работу и был озадачен: дверь закрыта. «Куда Николаич делся с утра пораньше?» — подивился сержант, шаря по карманам. По счастью, ключ он прихватил, не пришлось ни домой возвращаться, ни ждать Акимова. Серега пришел, мрачнее тучи, физия помятая, рубашка тоже. И в переводе все это означало лишь одно: Верка недовольна мужем. Гражданские рубашки Серега — военная косточка — гладил плохо. Поздоровавшись, сержант попытался успокоить Акимова указаниями на очевидное:

— Серега, дело житейское. Ольга у вас идейная, как попрет — не остановишь.

Акимов удивился:

— Тебе-то откуда…

— Брось. Будто у нас в округе что-то скрыть можно. Все уж в курсе: Ольга средь ночи смоталась из дома, а я и Кольку видел, чернее государевой шляпы. Валяй подробности.

Сергей изложил события вечерне-ночные, об утренних упомянул более скупо — потребовалось бы пересказывать слова Веры, а не все были приличны. Иван Саныч кивал и, заваривая чай, посочувствовал:

— Досталось тебе.

Акимов горестно подтвердил:

— Всю печень выклевала. И главное, что мне-то делать? На цепь посадить? Здоровая девка, голова на плечах, в кармане — комсомольская путевка. И ведь не на позор какой направилась…

Саныч прервал:

— Мне-то чего объясняешь? — И тут же поправился: — Понял я, понял. Еще кто тебя слушать-то будет. — Он вынул из сейфа тещенькино варенье, батон и сахар, нарезал хлеб. — Мать-то тоже понять можно, вылезло черт знает что такое, откуда ни возьмись. Да еще так быстро.

— Быстро, да? А когда самой потребовался пионерлагерь — всех на уши подняла. Тоже вылезло.

— Так то ей. А это откуда ни возьмись. Только-только Мурочка там квартировала — и на тебе. Куда она делась, не знаешь?

— Нет.

Саныч продолжал излагать сомнения:

— К тому же как удалось все провернуть? Луганский пытался прирезать ничейную пустыньку на задах своего поместья — не дали, лимит, что ли.

— Это Данилычу-то?

— Вот-вот. А тут на раз позволили и сшить два участка, и что-то строить там — без согласований-утрясаний.

— Связи большие.

— И дело мешкотное… Сало хочешь?

Акимов плюнул на диеты и избыток жиров, взял кусок, жуя, продолжил:

— Но вообще почин нужный, сколько ребятишек нуждаются.

— Немного ребятишек, — уточнил Саныч, — к тому ж только из нашего района. Чудно́. Ведь Маргарита клянчила просто путевки — отказали, а тут разрешили целый лагерь.

— Может, старательнее надо было клянчить?

— Да и смотря кто клянчит. Врачи клянчить не умеют, а если надо, то могут и сами взять.

— Это ты к чему?

Саныч с готовностью начал говорить:

— Был такой эпизод в начале войны, когда у нас тут еще не больница, а фельдшерский пункт функционировал. Домашка, ныне покойная, тогда еще гнала самогон по-стахановски, а к нам как раз назначили начальника фельдшерского пункта. Ополченец после ранения, очкастый, глаза горят, руки делают — ну вылитый я в детстве.

Акимов хохотнул, Саныч продолжал:

— Во-о-о-от, и он ко мне с претензией: развел самогоноварение, идем искоренять. Я спрашиваю: усы клеить будем? Меня тут каждая собака в лицо знает. Он эдак важно — меня-то не знает. Напялил пальтишко, кепчоночку надвинул и пошел дурак дураком.

— И что ж?

— А нечего. Я отправился следом. Прихожу, Домашку расспрашиваю, она струхнула, но держится твердо. И ваньку не валяет, говорит, приходили уже, изъяли все, что было.

— Иди ты.

— Так и было! Прихожу я в фельдшерский пункт, а этот там уже конфискованный самогон по пузырям разливает. Лапки свои интеллигентные за помочи заложил, нос задрал: что, говорит, мне было делать? Медикаментов не выделяют, спирта — и того нет, чем лечить прикажете? Вот и провел санитарную экспроприацию.

Акимов расхохотался. В дверь заглянула Введенская:

— Доброго утра, товарищи. Из этого вашего милого смеха делаю дедуктивный вывод: обещанная летучка еще не началась, а я не опоздала.

Саныч подтвердил:

— Нет, не опоздала. Чаю хочешь?

Предусмотрительная Катерина подсела со своим стаканом к столу:

— И где ж Николаич?

— Опаздывает, — сказал Сергей, и тотчас из коридора проворчали:

— Ты мне еще прогул поставь. Распустились совершенно, — капитан вошел, официальный, при мундире, не по-утреннему нахмуренный, — лейтенант Акимов, начальство не опаздывает, а приходит… когда?

— В точности тогда, когда требуется, — подсказал Остапчук, переправляя собранные крошки в рот. — Начинаем?

— Что? — спросил капитан.

— Вы летучку желали осуществить. Народ в сборе.

— Подождете, — сказал Сорокин, думая о чем-то постороннем, ушел в кабинет и запер дверь.

— Это мне нравится, — возмутился Остапчук вполголоса, — своих забот полон рот, а тут — «подождете»!

Акимов, который уже смекнул, что ему от разговоров одни неприятности, кивнул, но ни слова не сказал. Но Сергеевна, попивая чаек, завела светскую беседу:

— Между прочим, Сергей Палыч, видела тут товарища Пожарского, напомнила ему зайти, а он как рыкнет: зайду, как время будет. Не знаете, с чего?

— Что ты у меня-то спрашиваешь? — буркнул Акимов.

— Понимаю. Повздорили. — Катерина хотела еще что-то добавить, но тут как раз Сорокин позвал в кабинет.

Не особо внимательно выслушав доклады по текучке, по ситуации похвалив или раздав цеу — вяло, без энтузиазма, — капитан заверил, что все ясно, и уточнил, все ли знают, что делать. Получив положительные ответы, Сорокин вынул какую-то бумагу, при этом зачем-то снял очки с одним стеклом:

— Так, и еще. Сегодня на час тридцать назначена комиссия по новому учреждению, если еще кто не в курсе — пионерлагерь санаторного типа, в «Летчике-испытателе».

— Вечно от него одна боль головная, — вставил Саныч.

— Не скажу нет, — признал Сорокин, — в любом случае на приемку нужен человек от нас. Пойдет Введенская.

— Есть, — отозвалась Сергеевна.

— Ну и вообще, — почему-то сердито продолжил капитан, — поосмотрись там, все ли в порядке, что за народ.

— Будет сделано.

— Все свободны.

Остапчук с Акимовым вышли. Сергеевна замешкалась, делая вид, будто ищет что-то в своем портфельчике, потом вообще закрыла за ними дверь, сама вернулась к столу и села безо всякого приглашения.

В кабинете только часы тикали. Сорокин какое-то время перебирал бумаги в какой-то очередной папке со шнурками, Катерина смотрела. Капитан, не поднимая головы, спросил:

— Что?

Катерина невозмутимо отозвалась:

— Ничего. Спросить хочу.

— Спрашивай.

— Куда именно смотреть в новой богадельне?

— Катерина, не хами.

— И в мыслях не было.

— А что было?

— Было и есть то, что вижу, — таким же манером продолжала Введенская, — прямо с утра вы с Петровки, хмурый. Читаете бумаги, а в них симаковские каракули…

— Тебя в детстве не учили, что нельзя читать документы на чужом столе?

— Я и не читала. Кстати, что пишут?

— Все, отставь дедукцию. — Сорокин запустил по столешнице лист, исписанный четким секретарским бисером. — Сама смотри, какая штука интересная. Ты помнишь, подняли труп профессора на дороге от станции?

— Помню. Манцев.

— Это, — Сорокин указал карандашом, — официальный акт о вскрытии. Если кратко: острый инфаркт миокарда, развившийся на фоне выраженного атеросклероза коронарных артерий и гипертонической болезни третьей стадии. Обширный некроз и все такое.

— Что же Симак, согласен?

— Симак нервничает. — Капитан передал вторую бумагу, исписанную иным почерком, быстрым, корявым, с сильным нажимом, чем ближе к низу листа, тем больше плясали буквы.

— Вижу. — Катерина взяла этот документ, принялась изучать. По мере того, как написанное доходило до ума, ее лисье лицо вытягивалось все больше.

— Уяснила? — уточнил Сорокин, наблюдавший за ней.

Введенская по-пацански поскребла затылок, спохватившись, интеллигентно вытерла ладошки платком, пошевелила носом. Сделала еще несколько сакральных движений, свидетельствующих о пребывании в глубоком тупике. Наконец призналась:

— Ничего не понятно, хотя очень интересно. — После чего замолчала.

— Я слушаю, — напомнил капитан, — сама напросилась.

— Так я ничего. Я в токсикологии не особо сильна.

— Все не особо. Слушаю.

Сергеевна чиркнула куцым ногтем под строчками:

— Вот это, Николай Николаевич: «Следовые количества биологически активного алкалоида, по структуре близкого к группе…» — это наш мастер ребусов шутит или совершенно выжил из ума?

— Что смущает?

— Насколько я знаю… по книжкам конечно, такого рода вещества в наших широтах не распространены. Какие-то восточные мотивы.

— А энцефалитные клещи в наших широтах распространены? — едко спросил капитан. — Я тебя спрашиваю.

— Откуда ж мне… Все-все, поняла. Ну они это… вроде нет.

— А полна больница пациентов с характерными последствиями от укусов.

Катерина снова поскребла затылок:

— Если принять на веру выводы Ефимыча, то генерал-профессор, которого зачем-то в наши края занесло… Кстати, зачем, вы знаете?

— Он должен был занять место главврача нового пионерлагеря.

— Странное назначение для научного светила. Может, он по дороге осознал, на что согласился, — ну и… да. А кто сейчас там за главврача?

Сорокин рассердился:

— Вот иди и узнай. Тебе все на блюдце поднести?

— Не надо на блюдце, — успокоила Сергеевна, — но и внезапный ушат за шиворот тоже не хотелось бы. По тому, что вы Симака привлекли, понимаю, что официально вы не готовы ставить вопросы, но мне-то надо знать то, что знаете вы.

— Доживешь до моих лет — будешь знать, — пообещал капитан. — А так — Серебровский Павел Ионович.

— Это который с трясучкой? — уточнила Катерина, хмуря брови. — Шоровский ученик?

— Да.

— Говорят, толковый.

— Говорят, а ты посмотри.

— Хорошо. Еще что узнать?

— Изучи бумаги, выясни, фигурирует ли в них Знаменский О. Я. Знакомы?

— Не встречались.

Капитан протянул ей бумагу, копию личной карточки. То, что Николаич может выудить из рукава хоть живого кролика, хоть выписку из учетно-послужной карточки МГБ, все еще удивляло. Итак, Знаменский Олег Янович, девятьсот третий, член партии… ого, с девятнадцати лет. Чем-то заслужил, значит. Образование, звания… А, вот: с сорок первого по сорок девятый — комендант спецлагеря № 147 «Владивосток-30», далее — тут неясно, указано: «В распоряжении управления кадров», с сорок шестого по сорок девятый — начальник оперативной части того же спецлагеря.

Катерина вернула бумагу, заметила:

— Интересный товарищ.

— Чем именно?

— Да всем, и в особенности языки: китайский, японский — свободно, а немецкий — со словарем. Слов нет, ценные качества, только зачем все это в нашем захолустье?

Вопрос был оставлен без ответа, вместо этого Николай Николаевич выложил фото. Катя взяла, просмотрела: стандартная «американка» на документы, черно-белая, матовая, анфас, погрудный снимок. Должно быть, узнает его при встрече. Хотя снято так, что сойдет для пропусков десятков таких же — коротко стриженных, с крупными резкими чертами, подбородок — сдвинутая плита. Обычный служака, вот разве что взгляд необычный: смотрит, но не видит, фиксирует. «Фотографирует фотография. Такое нечасто увидишь». Сергеевна вернула изображение.

— Все понятно? — спросил Сорокин.

— Полагаю, что да.

— «Полагаю» не устраивает, — заметил он и принялся выдавать цеу: — Играй максимально просто. Ты дура-баба, по несовершеннолеткам, отправили — пришла, зачем — не знаешь. Дома щи и семеро по лавкам, некогда, а тут изволь на комиссию. Недовольна. Можешь добавить сарказма: ну там, вот на это у них деньги есть — только не переборщи. Запомни реальное расположение, изучи коммуникации, все пути, в том числе к отступлению.

— Вы меня пугаете, — в шутку заметила Сергеевна, — вы меня точно в пионерлагерь командируете или на режимный объект?

Сорокин улыбнулся:

— Конечно, в пионерлагерь, который режимный объект.

— Понимаю. — Она помялась, но решилась: — Мне для себя уяснить: Знаменский и Серебровский — вам кто из них не по нраву?

— Мне не по нраву все, что делается не так, как положено. Ясно?

— Яснее некуда.

— Вот и не ерничай, а иди работай. — Катерина пошла уже было к выходу, Сорокин приказал вслед: — И будь незаметной.

— Зачем?

— Нельзя, чтобы тебя запомнили. Это все усложнит. А мне сдается, что нам снова придется обходиться своими силами… Жду с докладом.