С вечера Маргарита Вильгельмовна приготовила бумаги, «наковерное» платье, официальные туфли, всех предупредила, что ей надо вовремя лечь спать, чтобы с первыми петухами лететь на электричку.

Однако к полуночи приволокли на рогожке фабричного. Распрекрасный был молодой человек, живописный богатырь, синий с багровым, и на заплывшем голубом глазу утверждал, что просто «ссыпался со стремянки». Приятели его — тоже разукрашенные, но менее красочно — синхронно кивали. Маргарита Вильгельмовна быстро осмотрела, предписала:

— Стремянку списать немедленно, агрессивная. — И отправила в процедурку. Приятели попытались свалить без объяснений, были вежливо остановлены, водворены на скамеечки и оставлены до прибытия милиции. Как ни ныли они, как ни божились, что ни при чем, главврач была непоколебима: сидеть и ждать, придут — разберутся.

Пришел Остапчук и увел разбираться, но пришлось подождать, пока он придет.

Маргарита Вильгельмовна глянула на часы и ужаснулась. Она стахановскими темпами приняла душ, вымыла голову, вернулась в кабинет, и только принялась сушить волосы над керосинкой — иначе ее грива до утра не высохнет, — забарабанили в дверь. Выскочила впопыхах, ненадежно укутав голову… Ну и готово дело, наутро заложило нос, в горле кошки свербили, глаза опухли и слезились.

Глянув в зеркало, Шор хмыкнула: это не главврач, а синявка привокзальная. «Может, хоть так подадут?» Она ликвидировала внешние признаки катастрофы с помощью подсохших кольдкрема, пудры и пуховки, залила припухшие ноздри каплями, глаза — другими, уложила в сумку побольше платков и поспешила на станцию.

Успела вовремя. Хотя первый час «совещаньица» можно было спокойно пропустить: «…утверждение сметы на капитальный ремонт прачечного комбината…», «переход на новые формы статистической отчетности…», «обеспеченность амбулаторий участковыми терапевтами в рамках выполнения постановления…»

От присутствующих не требовалось никаких реакций, это было кстати, но трудно было не заснуть. Как на грех, место Шор досталось у окна, и приходилось прилагать немало усилий, чтобы не глазеть в него. Там было живенько, птички вот, машины снуют туда-сюда, разбирают кучу хлама, который выносят из здания, полная женщина тоненьким голосом ругалась с работягами…

— Товарищ Шор, вам слово.

Маргарита встрепенулась, поднялась, подровняла стопку бумаг и хотела начать речь — вот-вот, и потечет она, как обычно, гладко. Тут выяснилось, что и голос пропал.

— Прошу прощения, простуда, — просипела она, пуская по рукам чистовик своего списка, — заострила внимание на критической ситуации. Наши ресурсы истощены. Для дальнейшей эффективной борьбы и для реабилитации переболевших остро необходимы… — Она закашлялась, прокаркала: — Там все изложено. — И села.

Пока сморкалась-кашляла, она ничего не замечала, когда прочистила каналы восприятия, с удивлением увидела: коллеги передавали бумагу, невольно знакомясь с ее содержимым, строили премерзкие гримасы, кривились и корчились. Председательствующий же, не глянув, вложил документ в папку с гербом — это будет первая бумага, и сверху на нее навалят кучу и похоронят. Тут коллега-главврач, старикан, служивший в Севастополе с Пироговым, вполголоса, как бы в шутку, пристыдил:

— Ай-ай, Маргарита Вильгельмовна, жадность — грех смертный.

Она удивилась:

— Это вы к чему, Иван Самсонович?

Он скинул очки на кончик острого носа, тонко улыбнулся:

— Как же. Чтобы у нас всех так складывалось, как у вас, по щучьему велению. И специалистов вам, и медикаменты-расходники отгружают. У нас вот снабженцы месяцами бегают, по полгода ждем, а у вас вот как.

Маргарита промолчала, ядовитый Самсоныч продолжил:

— …И, говорят, чуть ли не «Артек» вам одобрили.

— Что вы…

В этот момент председательствующий обратился к Самсонычу за мнением. Опытный старик, излагая свою позицию, умудрялся другой стороной ехидного рта продолжать препарировать:

— Пионерлагерь санаторного типа, для каких-то ослабленных. Сколько их там у вас? Десяток наберется? Да еще Манцева туда главврачом. Лесная школа в Сокольниках его клянчила, а ей отказали: есть уже к вам назначение…

Собственно, все. Пришла Шор, прикидываясь просительницей, как все за этим столом. Ясно теперь, чего они все лица корчат: ну-ну, мол, знаем-знаем, как вы во всем этом вот нуждаетесь.

— Так, стоп. Что значит — Манцев?! Тот самый?!

Самсоныч, который уже выступил и сел, подтвердил:

— Манцев, Манцев, Аркаша Леонтьевич, генерал-биолог, любимчик Чумакова[5].

— Я не знала.

— Да бросьте дамские штучки — не знаете. Он только что японцев распихивал по лагерям — и уже летит спецбортом из Хабаровска, и прямо к вам на ваших мифических клещей.

Шор, глядя на прожженное пятно на поверхности стола, спросила:

— Почему мифических?

Самсоныч раздраженно ответил:

— Да потому что, кроме вас, никто их не видел. Полна Москва зелени, а клещи-то особые только у вас на окраине.

Что-то кольнуло: как же? Не довез Знаменский плененную тварь в Щукино? Но тут до Маргариты Вильгельмовны смысл сказанного дошел в полной мере. Так ведь удача, невероятная и невесть откуда. Ведь это Манцев, военный биолог, врач-невролог и прочая, прочая. Единственный, Кто Знает, Что Делать. А это значит, что он возьмет на себя реабилитацию всех вылеченных, то есть снимет к чертям собачьим груз неизвестности.

«Это же нет слов как прекрасно», — от сердца отлегло, в этой связи Маргарита Вильгельмовна снова стала воспринимать действительность. И что показалось интересным: а ведь Самсоныч прав. Коллеги говорили о чем угодно, но никто ни слова не сказал ни об иксодовых, ни об энцефалитах. То есть по всему выходит, что клещи эти чертовы только у них на окраине.

«Но и это невероятно хорошо. Значит, мы приняли удар на себя, а теперь повезло… нет, не мне, а переболевшим детям. К ним едет Манцев, и наши ребята, с нашей окраины, будут отдыхать и восстанавливаться в нормальных условиях».

Закончилось заседание. Шор не осталась пообщаться с коллегами, понимая, что будет некстати. К тому же она окончательно заболела: голова горячая, першит в горле, в глазах резь. Состояние как у коробки от «Казбека» — пустая, смятая, пропахшая чужим дымом. А ведь еще до вокзала надо добраться, и пережить поездку в электричке и потом еще дотащиться каким-то образом до больницы. Она, разбитая, брела вниз по лестнице, когда с тылу окликнули:

— Товарищ Шор! Маргарита Вильгельмовна!

«О, помяни беса — он и появится». Олег Янович спускался по лестнице. Прямо министр приехал на инспекцию: представительный, штатский костюм сидит как влитой, туфли сияют, из-под мышки, небрежно так, торчит портфель кожи почившей рептилии. Шор, поприветствовав, не удержалась от шпильки:

— Крокодил Гитлера?

Плакатный лик Знаменского проявил тенденцию к удивленному искажению, Маргарита быстро исправилась:

— Шутка, Олег Янович. Чем могу?

Физиономия товарища подполковника приняла обычный вид. Он уже привычно, самым дружеским макаром прервал:

— Это я хотел спросить. Я на машине, вас надо подвезти?

Маргарита посмотрела на его сияющее авто, наверняка внутри прохладно, покойно. Заманчиво. Она замямлила было:

— Нет-нет, это неудобно.

Но Знаменский четко, по-военному отсек ей путь к отступлению в сторону общественного транспорта. И даже, отстранив выбравшегося из машины лопоухого шофера, сам открыл дверь:

— Без возражений. Вы еле на ногах стоите.

Маргарита, мысленно плюнув на все, погрузилась на мягкие кресла. Тотчас начал колотить такой озноб, что зуб на зуб не попадал. Наверное, это отпускает колоссальное, нечеловеческое напряжение, или в самом деле болезнь, но на электричке бы она точно не доехала.

Тронулась с места удивительная машина. Приходилось много на чем ездить, но такого упоительного спокойствия, непоколебимой, даже снисходительной надежности еще не ощущалось. И совершенно не было ничего слышно. Женщина не заметила, как задремала. Однако Знаменский задал вопрос, от которого сонливость улетучилась:

— Нас можно поздравить? Вопрос о нашем «Артеке» решен, положительно решен.

— Я должна вас поблагодарить.

— Меня не за что. Это мы все должны вам в ножки кланяться. Вы были на переднем крае, а мы так, патроны подносили. Теперь самое сложное позади, будет у нас и база, и снабжение, и Паша, поверьте, на своем месте. Вы же его не знаете…

— Вы уверены?

— Уверен. Вот увидите, он выстрелит, ему нужен полигон.

Из-за болезни Маргарита соображала туго, но несуразность уловила:

— Олег Янович, о чем вы? Причем тут Серебровский?

Знаменский напомнил:

— Так это же он назначен главврачом пионерлагеря.

Шор просветила (не сдержавшись, снисходительно):

— Вы просто не в курсе дела. Главврачом назначен профессор Манцев.

Было видно, что Знаменский невероятно и неприятно изумлен:

— Как Манцев?!

— Манцев, Аркадий Леонтьевич, военный биолог, врач-невролог, из Хабаровска…

— Разумеется, я знаю, кто такой Манцев, — прервал он. — Но откуда у вас такие сведения?

— Вам позарез нужны источники информации?

Знаменский дернул ноздрями.

— Благодарю за информацию.

«Хамская манера говорить. Прерывает, лает овчаркой, и сплошные приказы». Тут он накинул на нее плед, тонкий, нежно-колючий, невероятно уютный. Это было кстати, болезненный озноб не утихал. Предписал Знаменский:

— Отдыхайте.

И Маргарита Вильгельмовна обреченно повиновалась, проспав до дома.